Перекрестки «Восток–Запад»

07.08.2012 20:52:11

В №15 (97) еженедельника «Аргумент плюс» я прочел статью «Кто сеет зерна ненависти?» и не могу не высказаться по этому вопросу.

В далеком 1947 году я учился в железнодорожном училище г. Симферополя. Год был голодный. У меня не было родителей, я не получал никакой поддержки материальной, и вскоре заболел туберкулезом. Подлечившись в областном тубдиспансере, мне выдали санаторно–курортную путевку на сентябрь месяц в Западную Украину. Находясь в санатории, я в библиотеке взял сборник стихов А. Твардовского и как–то пошел прогуляться. Проходя по скверику, я присел на лавочку и стал читать. Как–то поднял взгляд, смотрю: передо мной стоит мальчишка лет 14–15 и говорит мне: «Ви почитайте вголос».

А я его спрашиваю: «А ты что, читать не умеешь?». Он покрутил головой.

Я его спросил, как его зовут, и пригласил сесть на лавочку. Он сказал, что зовут его Иванком. Мне это имя очень запомнилось. Я перешел на украинский и спросил его:

— А ти що, не ходив до школи?

— Ні, не ходив, я овець пас.

— А що, батьки не могли тебе послати до школи?

— А у мене нема батька.

— Він що, загинув на війні?

— Ні. Як–то до хати зайшов воєнний і каже: «А чого у вас ікона висить? Ви її зніміть». А батько розсердився та на нього каже: «Ти диви, зайшов до мене в хату й вчить, де вішати ікону. Геть з моєї хати!». Він пішов, а вночі батька забрали, і ми його більше не бачили.

Я не знал, что ему сказать, только спросил: «Это правда, Иванко?».

Он покачал головой. Я прочел несколько куплетов Васьки Теркина ему, спросил, понимает ли он. А он говорит, что складно очень. Вскоре я ему сказал, что мне пора на обед, опаздывать нельзя. Мы встали. А я ему стал говорить, что, Иванко, надо тебе обязательно научиться читать, что из книги узнаешь много нового и интересного, попросил его дать обещание, что он научиться читать. Он сказал, что постарается.

Мне так стало жаль этого мальчишку. Интересно, жив ли он и научился ли читать?

В санатории я подружился с еще одним Иваном, но с Полтавской области. Однажды мы пошли прогуляться. На пустыре увидели грушу. Подошли к ней, а там лежат палки.

Видно, до нас кто–то сбивал груши. Иван кинул палку. Палка вернулась, а груши — нет. Кинул я, результат такой же. Вдруг слышим за спиной голос: «Що ви їх збиваєте? Вони ще зелені, це зимна груша. Ви з санаторію?».

Мы сказали, что да, а нам в ответ: «Ходімо до мене, я вас яблуками пригощу». Мы подошли к дому, окликнувший нас мужчина открыл калитку и мы зашли во двор. Во дворе было чисто, он сказал, чтобы мы сели за стол, пока он принесет яблок. Вскоре он вышел, а когда вернулся, в одной его руке была миска с яблоками, а в другой — тарелка. В тарелке был мед: «Їжте хлопці, бо такого у санаторії не дадуть, а тим більше у вашому ФЗУ». Мы жадно набросились на мед и яблоки. Он спросил, сколько нам лет. Я сказал, что скоро 19, а Иван — что 18 осенью исполняется. Тогда он говорит, что мы должны помнить голод в 1933 году.

Я рассказал, что мы с семьей очень трудно перенесли голод: трое детей, хозяйства у нас не было. Ели и ожинки, и шелуху с проса, листья, чудом выжили, и еще добавил, что жили мы на Сумщине. Иван сказал, что они немного легче перенесли голод, так как у них была коровка. Но людей умирало много.

Тогда хозяин начал говорить о том, что голод у нас получился от того, что людей насильно загоняли в колхозы, а потом все зерно забирали у них. «Мы были под Польшей, — он говорил, — и голода не испытывали, а собрали помощь своим братьям украинцам. А ваш Сталин отправил её на строительство Магнитки, Днепрогэса, а люди умирали. Нас в 1939 году присоединили к Украине советской и тоже начали в колхозы людей загонять. А они не хотят! Нежелающих вступить в колхоз начали отправлять в Сибирь, а потом война… И пошли наши беды и с Советами, и с немцами…». Он еще говорил о войне, о создании свободной Украины, а потом замолчал.

И тут меня «осенило», и я сказал: «А чего вы так боялись колхозов? Я помню, мои родители и другие люди говорили, что им стало нравиться работать коллективно. Не стали за межу драться. На сенокос, на жатву едут гуртом, с песнями. После голода народ повеселел, а тут война».

Смотрю, хозяин насупился, я замолчал. Хозяин встал и говорит: «Що ти тут мені розказуєш про щасливе життя у колгоспі! Дві голодовки зробили ваші колгоспи, а ти тут співаєш пісні про щасливе колгоспне життя!».

Он встал, взял тарелку с медом и ушел. Закрыл калитку и набросил крючок.

Мы с Иваном опешили. Тут Иван на меня как крикнет: «Кто тебя просил рассказывать о счастливой жизни в колхозе?». Я молчал, не зная, что ответить.

Иван встал, взял яблоко и говорит: «Бери яблоко, певец колхоза, и пойдем домой». Я взял яблоко, и мы пошли дорожкой в конец огорода, прошли мимо груши, где встретили этого доброго человека, ненавидящего колхозы. По дороге я стал Ивану говорить о том, что меня не дослушали, что в 1944 году я вручную сеял хлеб, вручную косил его, а на трудодень давали по 200 г зерна. Тоже жили голодно. Радости совсем не было.

В 1948 году я окончил училище, получив профессию «помощник машиниста паровоза». Группой нас привезли в паровозное депо «Дебальцево — Восток». В 1949 году нас, паровозников, да и всех работников депо, поразил дикий случай, который произошел на станции Чернухино.

Как стало известно, трое юношей с Западной Украины убегали то ли с ФЗО, то ли с шахты. Пробирались они грузовыми поездами. На остановке по ст. Чернухино они увидели вооруженного охранника, испугались и решили спрятаться в подвале (погребе), который они увидели открытым. Хозяин с соседями решили, что они пошли грабить, закрыли их в подвале и подожгли. Ребята угорели.

Мы эту новость встретили с негодованием. Паровоз ФД 20–923, на котором работали участники этой экзекуции, мы назвали «пиратским». На него потом не хотели идти работать, выражая свое недовольство.

Прошло много лет. Лет пять назад я еду из Амвросиевки, где живет моя сестра, поездом «Иловайск — Дебальцево». По ст. Торез в купе зашли три женщины с пустыми ведрами. Они рассказали о своих семейных делах. Я отложил газету и стал смотреть на них. Все они были достаточно взрослые, и вдруг одна из них говорит: «А я Вас знаю. Вы работали в отделении дороги в локомотивном отделе». Я подтвердил. Мы вспомнили знакомых, многих из них уже не было в живых. Потом я у них поинтересовался, что они, наверное, картошку возили на базар. «Да, — подтвердили женщины, — мы свою знаменитую чернуханскую картошку возили в Торез». Поговорили о ценах. Тут одна из них взглянула в окно и говорит: «Скоро и наше Чернухино». Тут мне взбрело в голову спросить: «Девушки, а помните, у вас на станции Чернухино сожгли троих ребят в подвале?». Они все дружно ответили: «Конечно, помним».

А одна добавила, что этим поджигатели их опозорили. Поезд дернулся, они стали брать свои ведра и направились к выходу. Я не успел их спросить, что же случилось с теми иродами, которые подожгли мальчишек.

В 80–х годах я дважды был на курортах в Моршине, Трускавце, и, надо честно сказать, что нас, восточников, а особенно русских, недолюбливают там. Я переходил на украинский, тогда они были более откровенны и дружелюбны. И обвинять их нет никакой необходимости.

И еще не могу не рассказать об одном эпизоде, который произошел лет тридцать пять назад. Пообедав, я вышел из подъезда и увидел такую картину: сидит мальчик наверху лестницы (лестница высокая) и отбивается от наседавших таких же мальчишек и девочек, им лет по 6–7, как он.

Я быстро направился к ним. Они увидели, что я иду к ним, и остановились. Я подошел и спросил: «Чего вы нападаете на одного?». И мальчишка, который сидит наверху, на чистом украинском говорит: «Вони мене б’ють, бо я не по–їхньому розмовляю». Я обращаюсь к нападавшим: «Правда это?». Один из них, смелый, отвечает: «А почему он не по–нашему говорит?». «И только за это вы нападаете на него? А вы знаете, ребята, что каждый человек имеет право говорить на том языке, которому научили его родители? У нас только в Украине около ста национальностей, которые могут говорить на своих языках. Так чего мы должны их бить, что они не говорят на нашем языке? Вот вы с родителями поедете к ним в гости, так там дети должны бить вас за это?».

Я посмотрел на самого смелого и спрашиваю: «Что, должны бить вас за это?». Они молчали, только девочка сказала: «Нет, не должны».

«Вы дети, вы должны дружить», — закончил я.

В это время мальчик слез с лестницы и пошел в подъезд дома. Он, очевидно, приехал с родителями в гости из Западной Украины.

Я прожил долгую жизнь, и описал те события, которых сам был участником. Я не знаю, как их комментировать. Ясно только то, что нам надо находить общий язык: мы живем в одном государстве Украина, и этим все сказано.

Иногда я вступаю в полемику по Западной Украине, иногда защищаю их, и меня называют «западником», а то и хуже, хотя я родился на Сумщине и долгое время живу на Донбассе.

В полемике я говорю: «Друзья, для того, чтобы судить о народе, о нации, надо знать её судьбу, её историю. А вы порой рассуждаете по штампу советской партийной пропаганды, что там, на Западной Украине, все — бандеровцы, бандиты, националисты». Кстати, националист — это патриот нации. Нам на Востоке надо понять их, и тогда у нас дела пойдут на лад.

Но не хотят это понять коммунисты во главе с П. Н., не хотят колесниченки, витренки и им подобные.

На телешоу поднимаются вопросы, которые разделяют нас, дразнят Россию, что не в пользу нам. Некоторые рьяные коммунисты открыто издеваются над нашей независимостью, они спят и видят Украину автономной республикой России. Все это не делает нам чести перед мировым сообществом. А жаль.

И последнее, что хочется сказать. Не кажется ли вам, «любі друзі», как говорил президент Ющенко, что у нас очень много депутатов Верховной Рады?

Смотрите: в России более 140 миллионов жителей. У них 450 депутатов в Госдуме. У нас меньше 46 миллионов, и тоже 450 депутатов в ВР. Не пора ли уменьшить их количество вдвое? У нас 225 избирательных округов, поэтому вполне хватит 225 депутатов. Ведь они пользы не приносят, а держава несет большие расходы на их содержание. А бюджет у нас в дефиците?

Ну кто поднимет этот злободневный вопрос? Надо провести референдум, наверное.

Николай ЛЕВЧЕНКО,
г. Светлодарск