И «красного кобеля» не отмоешь добела

21.08.2012 14:24:01

Незадолго до окончания Львовского института прикладного и декоративного искусства у моей первой супруги, коренной дончанки — Людмилы, возникла проблема с будущим трудоустройством. Дело в том, что во Львове, центре Западной Украины, кроме вышеназванного института, был ещё художественный техникум и два аналогичных училища. Иными словами, как принято говорить — художник на художнике сидел, и художником же погонял, потому, несмотря на все мои немалые связи и знакомства, помочь ей устроиться по специальности я не мог. Тогда–то на семейном совете и приняли решение ехать на её малую родину, в Донецк, где, во–первых, в трикотажном комбинате не было ни одного специалиста–модельера с высшим образованием, во–вторых, её родители были не последними людьми в городе. Тёща занимала должность начальника торгового отдела в Кировском ОРСе, тесть был начальником подземного участка шахты 17–17 бис и лучшим другом детства бывшего в то время председателя горсовета Миронова. Согласитесь, в советские времена тотального товарного дефицита для молодой семьи, собирающейся обзавестись ребёнком, — факты не маловажные. Разумеется, возник вопрос и о междугороднем обмене квартир, в ходе которого довелось познакомиться с человеком, получившим донецкую прописку в силу трагических обстоятельств его судьбы.

Уроженец небольшого села Радеховского района Львовской области, Ярослав Гергель в 46–м году, в тринадцатилетнем возрасте, вместе с тремя братьями и сестрой, мал–мала меньше, матерью и дедом, во исполнение секретного приказа Берии–Жукова, вместе с другими односельчанами был насильственно вывезен (депортирован) из Западной Украины в Южный Казахстан. Выглядело, с его слов, это приблизительно так — ранним утром село оцепили понаехавшие на 8–остных «Студебеккерах» эмгэбешники, давшие селянам на сборы пожитков полтора часа. Затем жителей — женщин, детей, стариков — с котомками в руках, подгоняя пинками, а нерасторопных — кого — прикладом, а кого — и штыком, загрузили в машины и отвезли на станцию Львов–товарный. Своего рода концлагерь: высоченный забор с колючей проволокой по всему периметру, вышками с часовыми, конвоем со служебными собаками, куда свозили тех, кто имел несчастье родиться в Галичине. Где мужчины — бойцы УПА — по сути, повторили подвиг жителей Восточной Украины двадцатилетней давности, когда повстанческая армия под командованием народного любимца и героя Нестора Ивановича Махно встала на пути большевистских банд, везущих в своих обозах комиссаров, носителей самой страшной инфекции прошлого века — «красной чумы» или коммунизма. К сожалению, и в первом, и втором случае, неудачно.

Возвращаясь к тем воспоминаниям, о которых поведал мой партнёр по квартирному обмену, скажу, что эта тема — не для слабонервных, особенно, если на минутку представить себя на его (Ярослава) месте. Когда бы вас, как скот, согнали на открытую площадку глубокой осенью, и четыре дня держали под проливным дождём, утренними и ночными заморозками, пока не собрали необходимое количество людей для формирования очередного состава, выдав на дорогу всего по две буханки «черняшки» на семью (!), благо вода текла с небес. А затем — «столыпинские» вагоны, даже без нар, под завязку набитые беспомощными, зачастую больными людьми, неспешно покатившие на Восток. С многочисленными остановками, в ходе которых из этой «тюрьмы на колёсах» извлекали отдавших Богу душу. У моего собеседника таковой оказалась младшая сестрёнка, двухлетняя Катруся, которую и похоронить по–человечески не смогли — забросили в полуторку вместе с другими трупами, под брезент и вся недолга.

Следующий этап «хождения по мукам» — фильтрационный лагерь, за Волгой, вблизи Саратова, куда во время войны свозили «врагов народа», сначала немцев Поволжья, затем крымских татар и греков, потом народы Северного Кавказа (чеченцев, лезгин, аварцев, кумыков и т.д.), а по мере движения Красной Армии на Запад —жителей Прибалтики и, наконец, галичан. С Поволжья жертвы компартийного террора направлялись в Заполярье, Сибирь, Дальний Восток, Северный и Южный Казахстан. Туда, где требовалась дармовая рабочая сила, которую, в отличие от лагерных зеков, и кормить не надо было, переведя их на полное самообеспечение в так называемых колхозах, совхозах, а в тайге — лесхозах. Так и оказался Ярослав в Южном Казахстане, если память не изменяет, в акмолинских, насквозь продуваемых ветрами степях, куда их завезли колонной из двух десятков машин, бросив там на произвол судьбы посреди голого поля, с десятком мешков муки, солью, спичками, канистрой солярки, лопатами, топорами, киркой и несколькими полотнищами брезента.

Опуская жуткие подробности их зимовки, после которой из двухсот человек выжили чуть больше половины, со слов моего собеседника расскажу, что уже по весне их навестил местный эмгебешник, сопровождавший какого–то бая. Которые, убедившись, что не все передохли, оставили им семенной посевной фонд, положивший начало преобразования их стойбища, сравнимого с доисторическими временами, в колхоз, куда со временем подвели грейдерную (земляную) дорогу, потом электричество, радио, время от времени приезжала кинопередвижка и фельдшер, в общем, всё то, что люди того поколения считали пределом своих мечтаний. Достигнув совершеннолетия, Ярослав отслужил срочную в стройбате, после чего, лишенный права вернуться в Западную Украину, он и оказался по оргнабору в нашем городе, разумеется, на шахте, той, что была когда–то в районе Смолянки. Жил поначалу в общаге, потом, обзаведясь семьей — в халупе–самострое, и только после рождения третьего ребёнка ему и «выделили» ту самую квартиру на площади Бакинских комиссаров, ставшей предметом обмена, о чем шла речь в начале моих размышлений. Вот, собственно, та невесёлая история, которую рассказал мне новый жилец в прошлом моей львовской квартиры, где мы встретились, чтобы обменяться ключами, да заодно и «обмыли» эту, как сейчас принято говорить, сделку.

Полагаю, что предложенный материал вряд ли вызовет понимание у тех, кто и по сей день считает, что «Союз нерушимый республик свободных навеки сплотила великая Русь», кто поёт дифирамбы якобы царившей в СССР «дружбе народов», сочиняет торжественные оды колхозному строю. Нимало не задумываясь о том, как до революции, без надзирателей в лице председателя колхоза и парторга, единоличник–кулак не только Государство Российское харчами обеспечивал — всю Европу кормил. Или тех, кто, закатываясь в истерике, вопит: «Хочу в СССР», кублится возле идолищ Антихриста, явившегося миру в облике Ульянова–Бланка и Джугашвили, на своих шабашах рвёт и топчет национальную символику независимой Украины. Тем самым бередя, ещё не успевшие зарубцеваться, душевные раны украинцев, в чьих сердцах, подобно легендарному Тилю Уленшпигелю, образно говоря, «стучит пепел» невинно убиенных родных и близких им людей. Впрочем, не для помянутых выше КОММУНО–ФАШИСТОВ, вспомнил об одной из многих миллионов человеческих трагедий, а для тех, кто пытается разобраться, как могло случиться так, что русские люди, проживающие в некогда «братских» республиках — Балтии, Молдовы, Северного Кавказа, — да в ряде областей Украины, иногда становятся нерукопожатными со стороны местного населения. Которые, порой, отождествляют нас с компартийной оккупационной властью. Недаром когда–то Людмила Зыкина пела: «И связались навек слово РУССКИЙ и слово СОВЕТСКИЙ». Как скоро мы от этого клейма отмоемся — судить не берусь, тем более, что многие его носители категорически не желают пройти процесс очищения от скверны недалёкого прошлого, тем самым подтверждая несколько изменённую, вынесенную в заголовок, народную пословицу.

Юрий МУРОМСКИЙ, г. Донецк