Вацлав Гавел — человек, заслуживший уважение

18.12.2011 19:14:16

В Праге 18 декабря в возрасте 75 лет умер последний президент Чехословакии и первый президент Чехии Вацлав Гавел.

Гавел был президентом Чехословакии после «бархатной революции» 1989 года. При нем в 1993 году страна мирно разделилась на Чехию и Словакию, а сам Гавел еще 10 лет занимал пост президента Чехии.

Гавел скончался в результате осложнений, вызванных продолжительной болезнью. Болезни дыхательных путей у Гавела начались еще в тюрьме. В 1990–е годы в ходе операции по удалению раковой опухоли ему удалили часть легкого. Только во время пребывания на посту главы Чехии (с 1993 по 2003 гг.) Гавел был госпитализирован более 15 раз и провел в больнице свыше 200 дней в связи с проблемами сердца и воспалением дыхательных путей.

Вацлав Гавел родился 5 октября 1936 года в Праге, в семье известного пражского предпринимателя, но после Второй мировой войны, когда к власти пришли коммунисты, семья лишилась всего. Юный Гавел даже не смог пойти в гимназию через свое «буржуазное» социальное происхождение. Ему пришлось учиться в вечерней школе, а днем работать химиком–лаборантом.

Закончив в 1954 году гимназию, Гавел сдает экзамены в Академию кино и музыкального искусства, но безуспешно. Поступает в Чешское высшее техническое училище (специальность — экономика транспорта).

Уже в 1955–м году он дебютировал как критик в литературном журнале «Кветен» и в 1956–м году впервые выступил с речью на собрании начинающих писателей, ошеломив слушателей смелостью, с какой он высказывал еретические по тем временам мысли о свободе творчества, и отточенным лаконизмом формулировок. В это время появляются его первые пьесы.

В 1957–м Гавел пробует перейти в другой вуз, но это ему не удается. Затем — военная служба сапером в армии. Там он организует театральный коллектив, в котором играет и сам.

Когда после демобилизации начинающий драматург в очередной раз провалился на экзаменах в гуманитарный вуз, отец Гавела по старому знакомству пристроил сына рабочим сцены в театр АВС.  Позже, работая техником в пражском авторском театре «На Забрадли», Гавел ставит несколько пьес как соавтор.

В 1965 году Гавел вошёл в состав редакции литературно–художественного журнала «Тварж» (Лицо), впоследствии запрещенного коммунистической властью. К этому времени относятся первые запреты чехословацкой цензурой его произведений. Признание за границей приходит к нему в этот же период.

В 1966 году ему также удалось закончить заочное отделение театрального факультета Пражской Академии искусств.

К началу «пражской весны» Гавел был уже популярным драматургом: его сатирические пьесы, высмеивающие сталинскую старую гвардию, пользовались большим успехом.

В 60-е годы Гавел еще успел организовать «Круг независимых писателей», то есть писателей, которые не были членами компартии. Вся эта работа была в августе 1968-го года прервана вторжением войск Варшавского договора.

После событий Пражской весны 1968 года Гавел, уже достаточно известный своим свободомыслием, неоднократно арестовывается.

В 70-е годы Гавел сперва работал подсобным рабочим в пивоваренном заводе, в этот же период он активно пишет. Был награжден целым рядом западноевропейских премий и решил стать независимым литератором.

8 апреля 1975 года появляется его «Открытое письмо Густаву Гусаку», где Гавел вскрывает всю губительность для общества так называемого процесса нормализации. Поступок этот выражает его решимость самым радикальным образом противостоять всеобщей апатии и возобновить политическую деятельность.

В конце 1976-го года он вместе с несколькими писателями и подпольными деятелями подготовил и разослал текст петиции «Хартия 77» — программного документа оппозиции коммунистическому режиму, в связи с чем был на четыре месяца помещен в камеру предварительного заключения. 14 января 1977–го, после неоднократных допросов, Гавел в очередной раз оказывается в тюрьме, откуда выходит только весной — 20 мая.

В октябре того же 1977–го по сфабрикованному обвинению в «покушении на интересы республики за рубежом» Гавела осуждают на 14 месяцев тюрьмы условно, с отсрочкой приговора на три года. Но уже через пару месяцев ему вменяют в вину нападение на государственного служащего при исполнении последним служебных обязанностей. До марта 1978–го Гавела держат в тюрьме — но как только дело спускают на тормозах, он становится одним из организаторов Комитета по защите несправедливо преследуемых и самым деятельным образом участвует в его работе вплоть до 29 мая 1979 года. Именно в этот день на комитет обрушиваются репрессии; Гавела вновь арестовывают, обвиняют в попытке свержения существующего строя и 23 октября приговаривают к четырем годам заключения без отсрочки приговора.

В конце концов он был в связи с тяжелым воспалением легких условно досрочно освобожден от тюремного заключения. Это произошло всего лишь за несколько недель до истечения срока наказания.

Одновременно Вацлав Гавел не переставал писать пьесы, статьи и различные обращения к чешскому и к мировым правительствам.

В конце 1980–х годов Гавел был одним создателей «Гражданского форума», ставшего главной оппозиционной силой в Чехословакии накануне распада социалистического блока.

Осенью 1989 году он возглавил «Гражданский форум» — организацию, которая координировала «Бархатную революцию» в Чехословакии. 29 декабря 1989 года на совместном заседании обеих палат федерального собрания Чехословацкой советской республики Гавел был избран президентом.

Симпатии к президенту стали убывать в 1992–м, когда шел процесс разделения Чехословакии на два государства. 17 июля 1992 Словацкий национальный совет провозгласил суверенитет Словакии, а 20 июля 1992 года Гавел подал в отставку. В полночь 31 декабря 1992 ЧСФР прекратила свое существование, а ее государствами-преемниками с 1 января 1993 стали Чешская Республика (ЧР) и Словацкая Республика

В 1993 году Вацлав Гавел стал первым президентом независимой Чехии. Этот пост он покинул в 2003 году.

Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации Владимир Петрович Лукин, которого в узких кругах называют официальным диссидентом страны, в одном из интервью, вспоминая годы работы в Праге, сказал о Вацлаве Гавеле так: «Он, скорее, упрямый и убежденный, как все идейные люди. У него свои взгляды, которые не во всем совпадали с мнением коллег. С моими тоже. Но это человек, который заслуживает большого уважения…».

Воспоминания Владимира Лукина о годах работы в Праге, а также некоторые факты жизни самого Владимира Петровича — в отрывках из его интервью московскому журналу «Итоги»:

Чехи хотели нормальной жизни
и возвращения на европейский путь

— Владимир Петрович, родились вы в 1937 году, к тому же 13 июля — накануне Дня взятия Бастилии. И как такие «звезды» повлияли на судьбу?

— Мрачноватая, конечно, символика. Кстати, что на английском, что на французском должность «уполномоченный по правам человека» начинается со слова сommissioner, то есть комиссар. И это, надо сказать, генетическое, поскольку мои родители сначала были комсомольскими, а затем и партийными активистами. Отец стоял у истоков комсомола и по характеру был вылитый Павел Корчагин. Прошел всю Гражданскую, организовывал машинно–тракторные станции. В 1937–м родителей послали секретарствовать в райкомы партии в Омск, в том же году их посадили. Сначала отца, а потом и мать. Ну а я, трех месяцев от роду, остался один в опустевшей квартире.

Как говорил Наум Коржавин, «великая буря, великая схватка, и в ней ни отца и ни друга не жалко…» Но мир не без добрых людей. На одной лестничной площадке с родителями жил комсомольский секретарь Порфирий Игнатьевич Мичуров. За три дня до моего появления на свет его жена, Зинаида Ивановна, тоже родила сына. Вот она меня и спасла — забрала к себе, кормила, нянчила, пока из Москвы не приехала бабушка. Когда Берия сменил Ежова, начался пересмотр дел в отдельных местах. Тех, кто не подписал признания в том, что он шпион и вредитель, выпустили. Мои родители ничего не подписали, хотя их и пытали. Как именно, отец никогда не вспоминал, а мать как–то рассказала, что ей вставляли в уши трубки и орали туда. Жуткая пытка, потом мама сильно болела, от этого и умерла преждевременно.

В общем, познакомился я со своими родителями уже в Москве. Отец вернулся на партработу. А тут финская война, ранение. Немножко оклемался — началась Великая Отечественная. Его назначили комиссаром 7–й Бауманской дивизии народного ополчения. Потом он служил в танковой бригаде.

Помню, как в 1945‑м он вернулся. Я лежал на даче со сломанной ногой в самодельных шинах. В один прекрасный день открывается дверь и появляются мама и папа, которого я практически не знал. Он посмотрел на это знахарское лечение и с большевистской решимостью отвез меня в больницу, где и выяснилось, что нога срастается неправильно. Все поломали, переделали. Таким образом отец избавил меня от хромоты.

— Почему дети комиссаров первыми отреклись от идеологии отцов? Посмотрите, сколько их оказалось в рядах диссидентов.

— Мало кто из нашего круга, из детей комиссаров, из шестидесятников, оказался социально индифферентным, и все потому, что мы с детства были вброшены самой судьбой в общественную жизнь, в политику, в изучение истории. Но жизнь не стоит на месте, а вместе с ней изменяется и смысл многих понятий. Вот и Окуджаву обвинили, будто он кривил душой, когда писал песни о комиссарах в пыльных шлемах. Мир устроен так, что все начинается с восторга, но не всегда заканчивается на такой же высокой ноте…

Ну а я… Я же из поколения хиппи — чуть младше Василия Аксенова, ровесник Беллы Ахмадулиной и где–то Владимира Высоцкого. Мое поколение воспитывалось на Сэлинджере, на Ремарке, на Хемингуэе. Вот и представьте себе разговор стиляги типа Васи Аксенова с Павкой Корчагиным, а за окном шестидесятые… Какой тут общий язык?

Но отец все–таки нашел способ влиять на меня. Например, хранил книги двадцатых годов, стенограммы первых партсъездов, когда еще было принято спорить с вождями. Ведь хранить это было тогда очень опасно. Читаешь и понимаешь, что дискуссии там шли отнюдь не между «гением» и «шпионами», а совсем по другим делам. При этом к Сталину отец относился неоднозначно. После командировки в голодающее Поволжье, где ему довелось увидеть, как обезумевшие матери поедали своих детей, отец на нервной почве стал периодически падать в обмороки. Но и когда Сталин умер, вдруг тоже в обморок упал! Это были люди своего времени. Сильные, яркие, страшные и трагичные.

— Пединститут почему выбрали?

— МГПИ считался очень хорошим институтом. Во–первых, там работали исключительные преподаватели, можно сказать, цвет нации — репрессированные, попавшие под запрет на педагогическую деятельность, которых не принимали на работу в другие вузы. В их числе оказался и великий Алексей Федорович Лосев, лекции которого я имел счастье слушать. Во–вторых, в пятидесятые годы только в МГПИ на учебу стали принимать детей ссыльных и репрессированных. Например, взяли Юлия Кима, мать которого находилась тогда в ссылке, а отец, корейский революционер, был расстрелян. Таким образом, в институте сложилась критическая масса из незаурядных преподавателей и студентов, благодаря которым МГПИ получил большую известность, в том числе и как самый поющий вуз страны. Юра Визбор, Юлий Ким, Вадим Егоров, не так давно погибший Борис Вахнюк — даже консерватория не может похвастать таким количеством бардов.

А Юлий Ким и в советское время был полузапретным. И не только потому, что он зять Петра Якира, сына знаменитого командарма, расстрелянного в 37–м году, и одного из лидеров диссидентского движения. Юлий и сам был активистом этого движения, подписывал правозащитные бумаги. А писать вынужден был под псевдонимом Михайлов — только так ему давали хоть какую–то работу. Даже я попал на перо Михайлову. Когда мне после долгого невыездного периода разрешили выезд за границу, он написал вдогонку, что, мол, Лукин уехал, «но не ездит за границу Михайлов, поскольку у него другое хайло».

— Действительно, а как вы оказались в Праге? На работу в журнал «Проблемы мира и социализма» приглашали не каждого.

— После института два года я проработал в музеях, потом поступил в аспирантуру Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО), который возглавлял однополчанин Брежнева по Малой Земле академик Анушаван Арзуманян. Только поэтому там позволялось то, что не было позволено другим, — например, более или менее объективно анализировать мировую политику и экономику. Моя же диссертация была посвящена международному рабочему движению, что имело самое прямое отношение к тематике журнала «Проблемы мира и социализма». Так я впервые оказался за границей, к тому же в компании, которая существенно повлияла на мою судьбу.

Редколлегия состояла из представителей коммунистических и рабочих партий разных стран. Но поскольку журнал был как бы продолжением международного отдела ЦК КПСС, шеф–редактором по традиции назначался крупный партийно–идеологический деятель из Союза. Далее в табели о рангах значились два ответсека — советский и чешский. Одно время эти обязанности с чешской стороны исполнял Зденек Млынарж, однокашник Михаила Горбачева по МГУ…

Жизнь в Праге была довольно интересной. И это вовсе не означает, что мы все время только и делали, что дискутировали о проблемах мира и социализма.

— Неужели…

— Обижаете! Где не пьют водку, если есть серьезный русский коллектив! Хотя, отдавая дань местной специфике, больше по пиву ударяли. Именно в Праге во всей полноте раскрылся мне смысл понятия around o’clock — это когда последние пивные закрываются, а первые уже открываются, и, если остались силы, можно продолжать. А как мы отмечали Новый год? Примерно в час дня начинали со Страны утренней свежести — с Кореи. Потом Япония, Китай, Монголия и так далее — буквально каждый час приходилось проявлять уважение к соответствующей братской стране и ее традициям. В десять часов начинался наш советский праздник, за которым следовал пражский Новый год. А уже под утро канадские коммунисты отпаивали всех пуншем. Иначе говоря, в Праге были созданы исключительные условия для сплочения рядов международного коммунистического и рабочего движения.

— Как в ЦК допустили появление в идеологическом издании такого неформального во всех отношениях философа, как Мераб Мамардашвили?

— Шеф–редактор «Проблем мира и социализма» членкор Академии наук СССР Алексей Матвеевич Румянцев был не только незаурядным руководителем, но и неординарным членом ЦК. Коммунист, вышедший из революционных матросов, он искренне верил во всю эту коммунистическую фразеологию, но считал, что после Сталина, изгадившего ленинизм, в партии и в стране надо наводить порядок. Он и набрал в штат «ревизионистов новой формации» вроде Мераба Мамардашвили, Эдварда Араб–оглы, Юрия Карякина, Анатолия Черняева, Льва Делюсина, Георгия Арбатова и других. Это была первая волна людей, мыслящих по–современному. За ними пришли другие, которые стали студентами уже после Сталина, в их числе и я. Можно сказать, что из хрущевской оттепели я прямиком попал в Пражскую весну.

Коллектив был уникальный. Мераба Мамардашвили одни считали красавцем, другие — страшилой. В определенной степени обе точки зрения справедливы, при этом все без исключения сходились на том, что он был воплощением ума, достоинства, а также интеллектуальной и просто мужской харизмы. Как–то в эпоху глухого брежневизма сидели мы с Мерабом и пили виски. Я говорю: «Меня приглашают во Владивосток, там открывается новый институт. Одно смущает — далеко». Он на меня смотрит удивленно: «Откуда далеко?..» Всего одна фраза, а ты сразу осознаешь всю меру своей ограниченности. Действительно, разве Москва единственный центр Вселенной? И где та точка, из которой ее, Вселенную, удобнее созерцать? Кстати, Мераб и Юрий Левада учились на философском факультете МГУ в одно время с Михаилом Горбачевым и упомянутым выше Зденеком Млынаржем. Причем будущая (а потом и бывшая) жена Мераба и подруга Левады жили в одной комнате с Раисой Максимовной Титаренко и девушкой Млынаржа. Естественно, приходилось сталкиваться на одной территории. Уже во времена перестройки, когда его расспрашивали о Горбачеве, Мераб сказал: «Припоминаю, что мы с Левадой встречали там двух каких–то юристов, нашего и чеха, но ничего интересного они собой не представляли. Кто же мог подумать…».

— Как встретили Пражскую весну?

— В первую очередь Пражскую весну подогрело известное письмо Солженицына IV Всесоюзному съезду советских писателей, которое прочитали и в Чехословакии. Но и наш журнал все–таки сыграл определенную роль, потому что тысячами незримых нитей мы были связаны с чешскими интеллигентами. Эти нити завязались тогда, а в 1989 году, после бархатной революции, вышло так, что практически все чешское правительство оказалось сформировано из моих хороших друзей. К таковым не относился, может быть, один Вацлав Гавел — с ним я познакомился позднее, во время первого визита Ельцина в Прагу. Помню, когда окончилась официальная часть, ко мне подошел один мой чешский приятель: «Ну что, выпьем, как в старые добрые времена?». Какие могли быть возражения! «Слушай, — спрашивает, — а Гавела брать или не брать?». «Как хотите, — отвечаю, — но только раньше его в нашей компании не было». И мы Гавела с собой не взяли…

— Гавел так не любил Россию, что мог испортить застолье?

— Нет. Он, скорее, упрямый и убежденный, как все идейные люди. У него свои взгляды, которые не во всем совпадали с мнением коллег. С моими тоже. Но это человек, который заслуживает большого уважения. В общем, зря, конечно, не взяли…

— Чего вообще хотели чехи в 1968 году?

— Нормальной жизни и возвращения на европейский путь, не теряя при этом самых дружеских, особых отношений с нами. В промежутке между мировыми войнами Чехословакия была одной из самых процветающих стран Европы, поэтому и возник курс на возрождение.

Люди там были по горло сыты нелепыми ошибками коммунистов. Чехословакия и без социализма располагала замечательной промышленностью, но вместо того чтобы развивать технологии, пражское руководство принялось индустриализовывать уже индустриальную страну. Как потом подсчитали, было бы выгоднее отправить все население страны на курорт, чем заниматься, например, предписанной из Москвы добычей бурого угля. Словом, страну довели до ручки. Хватило ума резко не поднимать цены разве что на пиво.

Разногласия между чешским рабочим классом, который в принципе не хотел никакой революции, и интеллигенцией исчезли сразу же, как только на улицах Праги появились наши и немецкие (восточногерманские) танки. Возникла принципиально иная ситуация: нация против оккупантов! Причем каких! Чехи представить не могли, что русские, которые освобождали Прагу в 1945 году, вернутся вместе с немцами. Это был такой удар по мозгам!

— Был ли другой вариант?

— Когда Дубчек пришел к Брежневу после своего избрания первым секретарем, тот поначалу сказал: «Это ваше дело!». Но сработал марксистско–ленинский «органчик», и решили экстренно защитить социализм. Уверен, если бы чехам дали тогда возможность плавно перейти в более естественное для них состояние, они бы не побежали в НАТО при первом удобном случае. А так в Праге до сих пор нас терпеть не могут. Только делают вид, что рады. Потому что многие наши — с немереными деньгами.

…Я написал своему начальству о том, что считаю ввод войск крупнейшей ошибкой, после чего счел себя совершенно свободным и стал впитывать исторические впечатления — ходил по улицам, наносил визиты своим чешским приятелям. Короче говоря, не туда ходил и не с теми встречался. Даже чехи удивлялись: «Ты чего делаешь? Может, тебе действительно лучше здесь остаться?». Но я ответил: «Нет, не останусь, потому что я нездешний! У нас дома — свои дела». А через несколько дней вызвал меня представитель службы в журнале, контролирующей нашу политическую невинность, и сказал, что начинается эвакуация совграждан и что я включен в первый список на отбытие.

Думал, что теперь у меня появятся серьезные проблемы. Но академик Георгий Арбатов, несмотря ни на что, взял меня в создаваемый им тогда Институт США и Канады (ИСКАН). Это стало возможным только потому, что кляузы, поступившие на меня из Праги в ЦК, попали в руки Александра Бовина, который, будучи ближайшим советником Брежнева и Андропова, не дал этим бумагам ходу. Кроме того, Арбатову пришлось переговорить на мой счет с Андроповым. В результате все обошлось малой кровью: мне разрешили работать в ИСКАНе, но предупредили, что не будут выпускать за границу.

— Как вы стали послом в США?

— Есть такое английское выражение kick him up, дословно — «пнуть его вверх». Нечто подобное случилось и со мной. Назначение послом в США для меня было в то время в каком–то смысле почетной отставкой. На память от работы в Америке у меня остался дипломатический «Оскар», который мне вручили в Лос–Анджелесе как лучшему дипломату 1992 года. Но больше всего я горжусь тем, что мне удалось наладить отношения с нашей диаспорой, особенно с первым ее поколением. Прежде они обходили наше посольство дальней дорогой, полагая, будто их, как однажды генерала Кутепова в Париже, схватят за шиворот и куда–то утащат. В мое же время посольство стало для эмигрантов родным домом. У нас появились уникальные персоны. Например, князь Михаил Николаевич Оболенский, руководитель группы переводчиков Белого дома. Не без моего участия увидел свет и знаменитый указ о возвращении российского гражданства тем выдающимся людям, которых «товарищи» когда–то лишили гражданства. В том числе и Александру Солженицыну…

По материалам itogi.ru и других открытых источников