Елена Стяжкина: Оккупированные территории никогда не перестанут быть Украиной

03.02.2016 21:12:18

Украинская русскоязычная писательница, доктор исторических наук, профессор Донецкого национального университета Елена Стяжкина (Юрская) — победитель в номинации «Лучший социально-психологический роман года» (2000) конкурса «Коронация слова», финалист российской литературной премии И.П. Белкина (2012), лауреат премии «Учительский Белкин» (2012) и лауреат одной из самых престижных литературных премий России — «Русской премии».

На вручении «Русской премии» в апреле 2014 года в Москве, когда в Донбасс уже поперся «русский мир», Елена Стяжкина заявила, что «русский язык в Украине не нуждается в военной защите». И что тот, кто хочет завоевать Украину — наверное, сможет это сделать. Но убить Украину на Востоке и на Юге — нет. «Потому что убить Украину — это убить меня, русскую, и других, тоже русских, убить».

«Мне было очень страшно, — вспоминает она, — в то время я уже понимала, чем закончится ситуация в Донецке и Луганске, но зал после моих слов аплодировал стоя».

Елена Стяжкина покинула Донецк летом 2014 года.

1 ноября 2014 года настоящей сенсацией конференции TEDx в Киеве, популярной мировой дискуссионной платформы, стало выступление Елены Стяжкиной. В выступлении, которому слушатели аплодировали стоя, Стяжкина говорила о жизни в оккупированном Донбассе и о том, кто те 20 % украинцев, которые воюют против своей страны.

Елена Стяжкина, TEDx, 1.11.2014

Я коли виходила на сцену, мене відеорежисер запитав: «Вам тiльки цю фотографiю лишити, з Майдану?» Я відповіла: «Ні, фотографію ту, але це не Майдан, це Донецьк, Україна».

Источник фото expres.ua

Несколько базовых позиций, которые я хочу обозначить, прежде чем поговорить сегодня о голосах с территории войны. Вот это – Донецк (прим. – показывает на фото проукраинского митинга весной в Донецке) и это – Украина. И Донбасс – это тоже Украина. И это не просто моё желание. Это социология, которая и в марте, и в апреле, и в мае показывала всегда один и тот же результат – 65-67% признавали своё желание жить в Украине. Треть, чуть больше, хотела в Советский Союз, в Россию, в ДНР.

Второй момент, на котором я хочу сакцентировать внимание. Донецкая, Луганская область – это украинское село и так было всегда. Україномовне, українське село. І навіть Голодомор не знищив того села. Это европейские города. Во всяком случае были. Сейчас Донецк похож больше на изнасилованную женщину, чем на европейский город, где стыд, срам, жертвенность и нежелание об этом думать. Я же хочу поговорить о голосах, которые мы как будто не слышали и как будто сейчас стали слышны так активно.

Мы не можем понять, что это за голос, что это за люди. Кто так сильно кричит? Кто эти 20% участников вооруженных формирований Российской Федерации? Там нет гражданской войны, мы понимаем это, это война России против Украины. Но 20% участников из местного населения, конечно, есть. Что это за люди? …Это голос, в терминах Энгельса, хозяйства, которое ничего не производит, воспринимает окружающий мир как враждебную природу, которая может давать, а может не давать. Здесь канализационный люк – такая же пища, как банан. Кладбищенская оградка, металлические конструкции заводов – все это можно спилить и продать. Здесь нет и не может быть вопроса собственности и понимания собственности. Природа даёт, мы берём, мы – не воруем. Кто может ограничить, если нет вопроса собственности? Тот, кто сильнее. Вождь. Он же – милиционер. Если с вождем поделиться, принести ему жертву – охота будет удачной. Здесь нет завтра, как такового, здесь нет рефлексии будущего. День прожит – и хорошо, проживем еще. А может быть умрем – рефлексии смерти нет тоже.  Здесь нет вопроса «кто я?» и ответа на него тоже нет.

Здесь есть боги, выбившиеся из вождей, милиционеров, – прокуроры, судьи, некоторые боги достигают даже уровня президента. Они все – система присваивающего хозяйства. К ним нельзя подходить с вопросом совести, морали – это другой способ освоения пространства.  И надо жертвовать, надо голосовать за них, и тогда они улыбаются с плакатов, и тогда, наверное, будет умиротворение и завтра будет очень успешная охота. А может быть и не будет – ну, тогда они разгневались и нужно жертвовать еще и еще.

У этого мира есть свой«золотой век». В том«золото веке» были шахтеры и металлурги. И верховный вождь, Кецалькоатль [бог-творец мира у индейцев] сидел в Кремле. …Но вот этот «золотой век» кончился. Изгнание из рая. И дети работают в копанках – это дырка в земле, из которой достают уголь. Без всякой техники безопасности. Уголь потом продают. Это та же самая природа, освоение которой сущностно принадлежит присваивающему хозяйству. Индустриальное язычество, копанки, дети в земле…

И дальше случается, что второе пришествие Кецалькуатля послало своих богов с новыми прекрасными средствами еды. Войны тоже, но в первую очередь, еды. Потому что когда танк закончит свою работу, его сдадут на металлолом. Вы скажете мне: ну что вы, танк не делается из такого металла, который можно сдать на металлолом. Но это вы знаете. А они тоже узнают об этом, но опытным путем, не сразу, не быстро. В танке обнаружатся и те части, которые можно сдать на металлолом. Когда сбивали самолеты, то люди несли тоже самолеты на металлолом. Это еда. Это бог принес еды и это здорово, можно есть.

Можно ли здесь победить, можно ли чужому богу стать своим? Милосердному нет. Потому что добра здесь никто не видел. В добро здесь никто не верит (я все еще говорю о 20%). Его никто не узнает в лицо это добро. Есть история, будем считать её легендой этой войны. В июне месяце один из небольших шахтных поселков, который не захватила Российская Федерация, был защищен блокпостом украинской армии. Каждую ночь из разных домов этот блокпост обстреливался: то из автоматов, то из минометов. Один из воинов украинских был местным и сказал:«Я решу эту проблему». Он сделал виселицу, поставил её возле блокпоста на площади. Утром местные жители принесли блокпосту кашу, вареники, колбасу и сказали:«Ну хлопці, шо ж ви не сказали, шо ви – влада?» Тот, который был из местных, спросил: «Ребята, убирать будем?» Они посовещались и сказали: «Ні, нехай постоїть, а то забалуємо». Так вот, сначала виселица, а потом школа. Вот так сюда может прийти чужой бог.

Всё время есть вопрос, есть тезис, что замороженные, голодные эти люди поймут, что им с Украиной было хорошо, и они вернутся. Нет. Им не было хорошо. Они жили очень плохо. И так, как они живут сейчас, им – хорошо. Так, как они живут сейчас, они могут жить сколь угодно долго. Танки – еда, почему нет? И более того, тогда возникает вопрос: нужно ли помогать тем, кто не хочет спастись, кому хорошо? Танки отличаются немножко, и канализационные люки отличаются от бананов – они не самовоспроизводятся. Поэтому будет экспансия – оружие есть… опыт есть, чтобы отобрать где-нибудь в соседней области и точно так же использовать, присвоить и продать.

Но этот мир убьёт украинское село. Этот мир уже убивает патриотов. И этот мир убивает и будет убивать своих собственных детей, которые будут вырастать, как Маугли.

Что с этим делать и можно ли с этим что-то делать? Думаю, что да. Есть две вещи важные: слова и люди.

Из нашего активного словаря должны уйти слова, которые ничего не определяют.

Первое, слова. Давайте подумаем, что из нашего активного словаря должны уйти слова, которые ничего не определяют. Слово «Донбасс» не определяет ничего. Когда мы произносим «Донбасс», считайте, что мы читаем стихотворение Юза Олешковского:

«Живите тыщу лет товарищ Сталин, пускай в тайге придется сдохнуть мне, но будет больше чугуна и стали на душу населения в стране». Если мы до сих пор меряем то, что мы делаем, чугуном и сталью, то тогда Донбасс – да, тогда уголь и все прочее. Но нет, мы ведь не этим меряем наше сегодняшнее движение и нашу сегодняшнюю жизнь. И второе, что нужно изъять из языка – это«деды воевали», это «Великая Победа». Вот этого быть не должно, никогда снова. Война – это смерть, смерть, смерть и еще раз смерть. Это не футбольный матч. Это не «наши» против «их». Это всегда сначала, потом и в конце смерть. Хотя бы эти два убрать из языка, перестать ими пользоваться.

Второе, тоже очень важное, на мой взгляд. Я никогда не думала, что произнесу эти слова, но прозношу: этой земле нужна позитивная колонизация, мирная колонизация. Эти земли именно так и осваивались. Сначала, в конце ХVIII века здесь был Чарлз Гасконье, потом Джон Юз, Лепле, Лаче. Это были люди, которые приехали осваивать уголь, металл и привезли сюда квадратно-гнездовой метод строительства городов. Дегтярёв, один из секретарей обкома партии в Донецкой области в 60-е годы понял, что так не получится, и нужна интеллигенция, и тогда заманивали профессоров, актеров, учёных, и сделали тот мир, который делал Донецк плюс-минус европейским городом.

Донбасс не вернётся в Украину, потому что Донбасса не существует.

Заканчивая, хочу сказать вот о чем. В еврейских молитвах есть такое окончание «До встречи в Иерусалиме». И много тысяч лет евреи так заканчивали свою молитву. Я хочу сказать присутствующим здесь дончанам и луганчанам, и тем украинцам, которые хотят не только любить Украину, но и делать для нее что-то. До встречи в Донецке. Донбасс не вернётся в Украину, потому что Донбасса не существует. Здесь будет либо Украина, либо ничего. До встрече в Донецке.

Елена Стяжкина, «Новое Время», 08.11.2014

В беседе с НВ писательница называет себя русскоязычной украинской националисткой и признается, что настоящее чувство Украины как родины пришло к ней в марте. «Ты не знаешь, любишь ли воздух, пока в один момент понимаешь, что без него невозможно дышать», — объясняет она.

Донбасс не хотел в Россию. Просто даже проукраинские жители региона обиделись, когда на переговорах в Минске их не признали стороной конфликта. В марте-апреле этого года мы с коллегами проводили исследование политических настроений в Донбассе.  Так вот, из почти 4 тыс. респондентов в Донецке и области 67 % высказались за жизнь в Украине и только 33 % — за присоединение к России или другой стране.

Это соотношение 67 % на 33 % никуда не делось. Беда только в том, что эти 33 % более голосистые, и они создают картинку…

Люди в течение 20 с лишним лет находились под влиянием шаманского бубна российских СМИ, где практиковались все эти ритуальные танцы: “Великая Россия”, “Русские не сдаются”, “Путин — герой!” Это как вышки-ретрансляторы в романе братьев Стругацких Обитаемый остров. В Донецке люди жили в потоке постоянно повторяемых ярлыков.

Донбасс обижен на Украину не из-за стрельбы — все понимают, что на войне убивают,- просто особый статус выглядит лицемерно. Если Донбасс — оккупированная территория, это нужно признать. Вывезти людей, создать программы помощи, трудоустроить, объяснять, что происходит и каковы перспективы. А мы оставляем там учителей, врачей и детские сады, обрекая их на выживание.

Если бы государство вело себя честно, то признало бы, что неспособно помочь людям, оставшимся в Донецке. Тогда у них появился бы выбор: оставаться и терпеть оккупацию или выбрать помощь за пределами региона.

Донецк — город буржуазный, сытый, самодовольный и спящий. Для него общественные демонстрации — нонсенс. И тем не менее 4 марта на улицы вышли 3 тыс. студентов, а на следующий день уже 10 тыс. человек. Для Донецка это не просто много, это впервые столько людей вышло на демонстрацию не из‑под палки.

Им угрожали, называли правосеками, но люди все равно выходили, хотя с каждым митингом становилось все страшнее. 13 марта во время шествия был убит один из митингующих. Стало ясно, что милиция на стороне террористов. На митинге 17 апреля взрослые уже побоялись брать с собой детей, а многие даже надели бронежилеты. А уже 28 апреля на марше людей просто убивали — ножами, битами, взрывпакетами. В российских СМИ это показали как митинг жителей Донбасса за независимость, которых атаковали правосеки. И эта ложь российских СМИ странным образом стала достоянием и украинских.

Референдум об учреждении ДНР сделали СМИ, а не жители. Кадры с очередями на референдуме — это искусственное превращение молчаливого большинства Донбасса в сторонников ДНР. В 9 утра перед участками действительно образовалась очередь, и это показали по украинскому телевидению. Но уже к 12:00 там было по пару человек на участке. В итоге в референдуме участвовало не более 20 % населения. Мы просили украинские СМИ показать участки днем, но нам ответили, что выборы они уже отсняли…

Оказалось, что у нас нет прививки от войны. Вместо нее куча штампов. “Наши деды воевали” — это чудовищный тезис. Из-за него Великая Отечественная война воспринимается как футбольный матч, где Адольф Гитлер играет против Иосифа Сталина. На самом деле война — это прежде всего смерть.

Победа стала для нас сакральной концепцией. Мы сыграли с Кремлем в его игру — они предложили нам лозунг “Деды воевали!”, и мы радостно подхватили его с криками: “И наши деды воевали!” И теперь мы деремся до полного раздела страны, выясняя, чьи деды и с кем, вместо того чтобы вместе с Европой сказать: “Никогда больше!” Если бы мы хоть пять лет прожили в понимании того, что война — это ад, всего, что происходит сейчас, не было бы.

Даже очень внушаемые люди Донбасса — не идиоты. Они ничем не отличаются от других граждан Украины. Знание о том, что Россия не несет добра, уже есть. Люди точно так же хотят мира, как и вся Украина. Если убрать присутствие России, то большинство в Донбассе легко сделать союзником Украины. Но сегодня им важно говорить: мы понимаем, что вас запутали. Вы не предатели, мы не угрожаем вам, мы — вместе, и даже если ошибаемся, это — наша страна, мы разберемся в ней сами.

Сегодня важно создавать информационное украинское пространство в Донбассе. Опыт немецкой оккупации показывает, что даже разбрасывание пропагандистских листовок влияет на готовность общества к переменам. Сейчас, когда есть информационные технологии, не делать этого — стыд и позор. Вместо благотворительных распродаж лучше рассылать им информацию о принятии закона о переселенцах или о том, что новость о распятом мальчике — это ложь российских СМИ.

Материал опубликован в №26 журнала Новое Время от 7 ноября 2014 года

Елена Стяжкина: Я прошу прощения у украинских патриотов на оккупированных территориях. 02.06.2015

Елена Стяжкина об Украине, войне, переселенцах и о патриотах, которые продолжают жить в донецких и луганских городах.  «Лекция свободы».  Вручение Премии имени Александра Кривенко. На видео есть также выступление выпускницы Донецкого национального университета Александры Черновой.

Цитаты из выступления Елены Стяжкиной

Моя позиція говоріння – Донецьк, який я покинула рік тому, але в якому живу сьогодні і не можу відпустити. І не буду. І Україна, як моя Вітчизна і Батьківщина, але поза концептом «Родины-матери».

Україна для мене – це концепт дитини, яка мені особисто нічого не винна, бо я це її хотіла. Хочу, щоб вона ходила, всміхалась, була розумною та щасливою. Якщо на старість вона любитиме мене – буду рада. Якщо ні – то таке: «лишь бы ей было хорошо».

Я російськомовна, але ніхто і ніколи не заважав мені говорити і думати російською.

Хочу говорити про свободу від зла. Але я сама не вільна від зла. Бо не знаю, чи зможу простити московський акцент кремлівської війни, яка більше року вбиває українців і мою країну.

Гітлер прийшов з ідеєю вбивати євреїв на підготовлений ґрунт. Люди, може, й не були активними учасниками, але мовчазними співучасниками того, що відбувалося – і французи, і чехи, і німці, і росіяни, і українці.

Свобода від зла в тому, щоб бути розумним, не поспішати грати в чужі ігри, не піддаватись на маніпуляції. Але якщо Саломея танцює танець семи покривал, то кожен може стати Іродом. Нічого, що це покривало – сепаратизм.

Ірод-Кремль знає: йому не перемогти в цій війні. Посіяти мінне поле на роки, на десятиліття вперед і грати сепаратизмом – це все, що він може. Це для кремлівського Ірода перше, фундаментальне покривало.

Сепаратизм Європа розуміє і зітхає з розумінням. От Шотландія і Ірландія. Але наша історія не про них, а про Польщу 39-го, про Угорщину 56-го, Прагу 68-го і Париж 40-го. Згадати про це боляче. Шкіру здирає сором, якими вони були, поки сталася та війна. Сепаратизм заспокоює. Бо мати стосунки з повстанцями – добре для Європи.

Кожен може стати Іродом. Ефіальт, син Евридема, показав персам шлях із тилу до Фермопільської ущелини. Цар Леонід упав, а перси зайняли значну територію Греції. Якщо б у ахеменідів було телебачення, то Ефіальт міг сказати за себе, що виступав за Перську республіку, за південно-західний ахеменістський округ. І ліві і праві малої Азії з розумінням поставились би до цього. Але вони називали речі своїми іменами. І Ефіальта стратили як зрадника. То чому ми, знаючи, що на окупованих територіях немає інформаційної суб’єктності, сприймаємо голоси поліцаїв і паради зрадників всерйоз? І чому ми не називаємо цих людей так, як їх слід називати? Це не свобода від зла.

Там, де воїни, є надія. Він каже: «Чего ты боишься? Что изменится? Наступление, не наступление. Если Россия сделает то, что хочет, не будет ничего. Мы победим. Чего ти боишься?»

«Чого не поїхали?» Це перше питання, яке СМЕРШ та НКВС ставили людям на окупованих територіях. «Сталін в тобі і в мені живий вічно». Тут усе зрозуміло. Не поїхали, бо багато причин. Але про одну ми не кажемо взагалі. Вони не поїхали, тому що це їхня українська земля.

Патріоти на окупованих територіях – люди, в яких є абонемент у сучасне гестапо – МГБ. Це люди, на яких пишуть доноси і які живуть дуже важке життя. Вони розмовляють із тими, з ким би мали розмовляти інші – з отруєною наркотичною програмою Russia-TV. Вони там є. І я хочу вибачитись перед ними. Насамперед за те, що не могла бути поруч. За те, що у своїх публічних виступах завжди називала їх через кому: «Ну, ми знаємо, що ви там є».

Я хочу вибачитись перед українськими патріотами на окупованих територіях і в Криму за їхню невидимість, за те, що вони ніде не існують. За мовчання, яке транслюється в Європі та Україні з їх приводу. Я щаслива, адже саме в них буду брати уроки свободи від зла. У хлопців, які два тижні тому на ганку перед школою в Донецьку голосно обговорювали, чи буде правильним і аеропорт і центральну площу назвати іменем кіборгів.

Я буду вчитися свободі від зла у батьків, які тихенько малюють дітям маки і кажуть, що це і є українська пам’ять про війну, якої не може бути більше ніколи. Так само робили в західній Україні. Правда, малювали тризуб. І все справдилось.

Я буду вчитися у продавчині, яка у магазині кричить весело, з викликом: «Подходите! Наше, украинское завезли!».

І в маршрутника, який не бере рублів. Мовляв, «Україна в нас тут, рубль не ходить»

І в легендарної бабусі, яка заглядає в очі окупанта і каже: «Мальчик, ты откуда? Из Перми? Езжай домой!».

Я буду вчитися в Адольфа чи Фашика Донецького, який пише хроніки «освобожденнего от *** знает чего города», і в хвилині відчаю каже: «Харош страдать! Нам еще бурятов гнать и Членина валить!».

Я буду вчитися писати в Олега і у Дмитра, у яких зараз немає імені. Бо їм не можна його мати. Їх ім’я – Україна, воно пролунає тоді, коли там буде Україна.

Я буду вчитися свободі від зла, яка довго терпить, милосердствує, не шукає тільки свого, не радується чужому, яка все зносить, всього сподівається, все терпить і ніколи не перестає. І їх любов до України ніколи не перестає. І саме тому землі окуповані ніколи не перестануть бути Україною.