Как коммунисты уничтожали казаков

26.05.2011 08:06:31

Вторая часть. Начало здесь

Беспощадный террор большевиков против казаков привел к поголовному разорению и выживанию казаков из пределов северного Кавказа. Казаки были обезоружены, активная часть их истреблена. Аулы, наоборот, переполнены оружием, каждый житель, даже подростки лет 12–13 вооружены с ног до головы, имея и револьверы, и винтовки — поэтому шла активная экспансия горцев на казацкие земли.

Любопытно при этом, что, по признанию заведующего отделом землеустройства Управления НК.З , «земли казачьих станиц Михайловской, Самашкинской, Закан–Юртовской и Ермоловской были свободны более 3–х лет после выселения и фактически никем не использовались» — то есть землепашеством горцы заниматься не хотели, грабить было куда сподручнее и легче!

Активное истребление казаков шло до 1924 года, после чего наступило некоторое затишье. Конечно, аресты продолжались, приутихла лишь волна бессудных расправ. Советская власть, изображая «гражданский мир», добивалась возвращения эмигрантов (дабы окончательно ликвидировать угрозу с их стороны). Первое время «возвращенцев» не трогали…

В результате, например, на Дону, где к 1 января 1917 года проживало 4 428 846 человек (из которых собственно казаков было менее половины), на 1 января 1921 г. осталось лишь 2 252 973 человека. К 1926 г. на Дону оставалось не более 45% прежнего казачьего населения, на других казацких территориях — до 25%, а в Уральском — лишь 10 % (оно чуть ли не целиком снялось с места, пытаясь уйти от большевиков). По сути, был «вырезан» каждый второй.

«Расказачивание». Картина Владимира Михайловича Мудрака
из Старощербиновской станицы

Было уничтожено и выброшено из страны много казаков старше 50-и лет — хранителей традиций.

Собственно говоря, еще в конце Гражданской войны большевики, понимая, что для прекращения вооруженной борьбы на юге России необходимо как–то договариваться с казачеством, решили созвать «Всероссийский съезд трудового казачества». С его трибуны М.И. Калинин растолковывал казакам: «Конечно, советская власть нравственно обязана расказачивать казачество, и она будет расказачивать, но в каком отношении? Расказачивать — это не значит снимать или срезать красные лампасы с брюк — обыкновенное украшение, которое привыкло носить все казачье население. Расказачивание состоит не в этом, а в том, чтобы в казачьих областях были проведены железные дороги, чтобы женщина–казачка поднялась на высший культурный уровень, чтобы с казачьего населения были сняты особые воинские повинности. Если вы только подумаете, в чем состоит сущность этого расказачивания, то вы увидите, что оно должно приветствоваться всем казачьим населением».

Однако в дальнейшем эти слова всероссийского старосты больше никогда не включались в сборники его работ. Для нас, на фоне рассуждений о лампасах, как украшении, важно, что большевики не отказывались от политики расказачивания — они лишь временно брали передышку, меняли тактику.

Кстати говоря: заканчивая разговор о периоде массового расказачивания, считаю необходимым особо подчеркнуть роль в его организации Ленина. Сегодня мы знаем — изуверская директива Оргбюро вовсе не готовилась в тайне от «вождя мирового пролетариата», без его ведома. Ленин не только знал о происходящем, но и лично участвовал в выработке политики большевицких властей по отношению к казакам. Достаточно вспомнить ленинскую телеграмму Фрунзе по поводу «поголовного истребления казаков».

Еще свидетельство — письмо Дзержинского Ленину от 19 декабря 1919 г., в котором указывается, что на тот момент в плену у большевиков содержалось около миллиона казаков. На этом письме вождь наложил резолюцию: «Расстрелять всех до одного!».

На Кавказ Ленин периодически отправлял телеграммы: «Перережем всех!».

Имеет непосредственное отношение к происходившему на казачьих землях (как и вообще на юге России) и еще одно распоряжение Ленина — посылать красных головорезов–интернационалистов в районы, где действуют т.н. «зеленые»: «вешать под видом «зеленых» (мы потом на них и свалим) чиновников, богачей, попов, кулаков, помещиков. Выплачивать убийцам по 100 тысяч рублей…».

А теперь вспомним, как советская пропаганда долгие годы утверждала, что на совести казаков и Белой армии — карательные акции против мирного населения. Нет ли и здесь кровавого ленинского следа?..

Временное «отступление» большевиков, их уступки крестьянам отчасти распространялись и на казачество. Однако расказачивание продолжалось — только теперь (в соответствии с тезисами Калинина) его видели в полном растворении казаков в крестьянской массе, вплоть до полного исчезновения самого понятия.

Был расформирован Казачий отдел ВЦИК, а изо всех официальных документов исчезли указания на казачью принадлежность (в лучшем случае встречается термин «бывшее сословие»). В землеустройстве в казачьих регионах на первый план вышли политические (земельное поравнение), а не экономико–агрономические задачи — оно стало формой «мирного» «окрестьянивания» казачьих хозяйств. Происходило измельчание последних.

Еще недавно в оценке политики и практики расказачивания исследователи указывали на решения апрельского (1926 г.) пленума ЦК РКП(б), расценивая их как некий поворот к «возрождению» казачества. В действительности, дело обстояло иначе! Разумеется, и среди партийного руководства были люди, считавшие необходимым изменить политику партии в этом важном вопросе (Бухарин, Сокольников и другие) — но и их предложения, по существу, сводились лишь к приданию расказачиванию более «мягкой» формы.

Как предельно ясно на III пленуме Севкавкрайкома РКП(б) высказался его секретарь А.И. Микоян: «Наша основная задача по отношению к казачеству — это вовлечение казаков–бедняков и середняков в советскую общественность. Несомненно, эта задача очень трудная. Дело придется иметь с укоренившимися в течение многих десятилетий специфическими бытовыми и психологическими чертами, искусственно взращивавшимися царизмом. Нужно этим чертам побороть и вырастить новые, наши советские. Из казака нужно сделать советского общественника!..».

И уже скоро секретарь Кубокружкома В. Черный докладывал: «Нейтрализм и пассивность показывают примирение основной казачьей массы с существующим советским режимом и дают основание полагать, что нет силы, которая теперь подняла бы большинство казачества на борьбу с этим режимом». В первую очередь за советской властью пошла казачья молодежь, которую удалось оторвать от земли, семьи, церкви… Культурно–этнические устои были расшатаны.

«Великий перелом»

«Великий перелом» — выражение Сталина, которым он охарактеризовал начатую в конце 1920–х в СССР политику форсированной индустриализации и коллективизации сельского хозяйства, создание мобилизационной экономики с предельной концентрацией ресурсов в руках государства (государственной бюрократии) и политический террор против целых классов и социальных групп — и прежде всего против крестьянства. «Годом великого перелома на всех фронтах социалистического строительства» Сталин в своей статье к 12–й годовщине Октября назвал 1929 год. Именно в этот год произошёл окончательный отказ от политики НЭПА и обозначен предельно жесткий курс развития, благодаря которому была решена стоявшая перед страной задача индустриальной модернизации.

В результате к моменту завершения НЭПа, в том числе и целой системы мер в экономической и общественно–политической сферах, перестало существовать как социально–экономическая группа и казачество.

«Заигрывание» с казаками завершилось с окончанием НЭПа. Постепенно исчезали рискнувшие вернуться из эмиграции остатки прежней интеллигенции и офицерства — все, кто, по мнению властей, еще мог возглавить сопротивление. «Великий перелом» лишь довершил процесс расказачивания. Записанные в советские крестьяне казаки как мелкие, но, тем не менее, все еще самостоятельные товаропроизводители, продолжали рассматриваться коммунистами как «последний эксплуататорский класс» — «ежедневно, ежечасно рождающий капитализм». И, когда на рубеже 1920–30–х гг. Россия была «раскрестьянена», то вместе с миллионами крестьян гибли и расказаченные казаки.

Репрессивный аппарат ГПУ–НКВД в те годы работал днем и ночью. Все «великие стройки» социализма созидались на костях репрессированных людей! Десятки миллионов людей насильно переселялись в Сибирь, на Дальний Восток и Крайний Север, страна постепенно покрывалась сетью лагерей.

Весной 1928 г. советские газеты сообщили о раскрытии органами ОГПУ заговора «спецов» в Шахтинском районе Донбасса. Знаменитое «Шахтинское дело» открыло череду сталинских политических процессов. И нелишне тут будет указать на обстоятельство, обычно остающееся вне внимания исследователей. Город Шахты (до 1920 г. — Александровск–Грушевский) — один из центров угольной промышленности на территории Области войска Донского. На его шахтах рабочими и специалистами нижнего и среднего звена трудились многие казаки, вынужденные оставить родные станицы. И вряд ли выбор места показательного процесса против «вредителей» был случаен!

Вслед за репрессиями против инженеров началась зачистка шахт и предприятий от «неблагонадежного» казачьего элемента. Казаков увольняли, лишали продовольственных карточек (что обрекало семьи многих на голодную смерть), арестовывали, высылали. Поднималась самая страшная волна расказачивания, окончательно накрывшая казачьи области юга России!..

В январе 1930 г. вышло постановление «О ликвидации кулачества как класса в пределах Северо–Кавказского края». Казаков выгоняли из куреней зимой, без продуктов и одежды, обрекая на гибель по дороге в места ссылок. Власть готовилась к восстанию в казачьих областях. Более того, явно провоцировала его — массовое выступление позволило бы вновь открыто истреблять казачество.

Но восставать, в общем–то, было уже некому — ни оружия, ни вождей. Хотя были, конечно, и примеры сопротивления, в том числе и вооруженного (например, массовые волнения в феврале 1930 г. в селах и станицах Барашковское, Весело–Вознесенское, Константиновская, Новый Егорлык, Ново–Манычское), а для подавления их на Кубани использовалась даже авиация; небольшие же группы казаков продолжали борьбу вплоть до прихода немцев в 1942 году. Однако в целом по Северо–Кавказскому краю (97 районов Дона, Кубани и Ставрополья) коллективизация завершилась без особых эксцессов. «Кулаки» и прочий «антисоветский элемент» арестованы и высланы. Казалось бы, могло наступить очередное «затишье».

Однако объявленный в конце 1930 года «новый подъем колхозного движения» закончился повсеместными выходами из колхозов, требованиями возврата имущества. Уровень коллективизации крестьянских хозяйств по стране в то время составлял немногим более 20% — но уже к лету 1930 г. в колхозах осталось только около трети числившихся еще в марте месяце крестьянских хозяйств! Чрезвычайные меры в заготовительной политике, бескормица, ухудшение ухода привели к значительному падежу скота; уборка зерна в 1931 г. по всему югу России затянулась до весны 1932 г., а на Кубани наблюдался невиданно низкий урожай зерновых — от 1 до 3 центнеров!

7 августа 1932 г. был издан т.н. «закон о пяти колосках». За любую кражу госсобственности — расстрел или, в лучшем случае, 10 лет с конфискацией имущества. За несколько колосков, сорванных, чтобы накормить пухнущих от голода детей, отправляли в тюрьмы их матерей…

Направляемые в станицы уполномоченные, не имевшие представления о сельском хозяйстве, лишь усугубляли положение. В каждом встречном им виделся «контрреволюционный элемент». Однако, повторюсь, ничего случайного власть не предпринимала. Все было заранее продумано.

Шифровка с просьбой увеличить лимиты на расстрелы, кулаками и белогвардейцами явно названы казаки.
В этой шифровке Сталин собственноручно повышает план по расстрелам с запрошенных по первой категории 300 человек до 500…
Подписи: Сталин, Молотов. Таких шифровок в архивах — тысячи, со всех концов СССР

Осенью 1932 г. на Кубань прибыл «испытанный боец в борьбе за хлеб на юге России» корреспондент «Правды» Ставский, сразу определивший настроение казаков, как явно «контрреволюционное»: «Белогвардейская Вандея ответила на создание колхозов новыми методами контрреволюционной деятельности — террором… В сотне кубанских станиц были факты избиения и убийств наших беспартийных активистов… Наступил новый этап тактики врага, борьба против колхозов не только извне, как это было раньше, но и борьба изнутри».

В Новотатаровской Ставский обнаружил 80 казаков, вернувшихся из ссылки, и тут же донес: «Местные власти не принимают никаких мер против этих белогвардейцев… Саботаж, организованный кулацкими элементами Кубани… Классовый враг действует решительно и порой не без успеха…». И решительный вывод: «Стрелять надо контрреволюционеров–вредителей!».

И — стреляли! Волна расказачивания начала 1930–х гг. прокатилась не только по казачьим землям. Затронула напрямую она и тех казаков, что вынужденно покинули свои станицы, спасаясь от репрессий.

Одновременно с «ликвидацией кулачества» на хлебном юге, видимо, было решено нанести удар в столице, где к тому времени оказалось довольно много вынужденных переселенцев из казачьих областей. Задача ставилась ликвидировать не просто бывших противников и возможных свидетелей массового террора — уничтожались наиболее грамотные и авторитетные в казачьей среде.

Осенью 1930 г. в Москве прошли массовые аресты казаков, проходивших по сфабрикованному органами ГПУ делу о т.н. «Казачьем блоке». Всего было осуждено 79 человек. Как гласило обвинительное заключение, «в августе–ноябре 1930 г. Особым отделом ОГПУ была раскрыта и ликвидирована существовавшая в Москве казачья контрреволюционная группировка, состоявшая в большинстве своем из видных казачьих контрреволюционных деятелей и белых офицеров, бежавших в свое время за границу и возвратившихся в СССР…».

По делу были расстреляны 8 апреля 1931 г. 31 человек — в том числе бывший оренбургский атаман генерал–майор Н.С. Анисимов, член Кубанской Рады и правительства П.М. Каплин, известные белые генералы А.С. Секретев, Ю.К. Гравицкий, И.А. Николаев, Е.И. Зеленин, члены Донского войскового крута Мамонов, Чипликов, Медведев, Давыдов… Остальных ждали лагеря, членов их семей — высылка…

«Черные доски»

Осенью 1932 — весной 1933 гг. невиданный голод охватил Украину, Северный Кавказ, Поволжье, Казахстан, Западную Сибирь, юг Центрально–Черноземной области и Урала — территорию с населением около 50 миллионов человек. Массовая гибель людей была искусственно организована коммунистическим режимом для подавления сопротивления села коллективизации с помощью, прежде всего, безжалостных и непомерных хлебозаготовок осени–зимы 1932 г., поддержанных повсеместным и активным применением методов террора и запугивания населения. Так, если в 1930 г. власть изъяла более 30 % валового сбора зерна, то на следующий год этот показатель был увеличен до 40%, а в 1932 г. в основных зерновых районах — до 45%!

Чтобы лучше понять происходившее, укажем: хотя урожай 1932 г. почти на 140 миллионов центнеров был меньше урожая 1930 г., в итоге показатели хлебозаготовок в 1932 г. оказались выше более чем на 30%!

При этом отметим, что 1932 г. вовсе не был особо неурожайным — годом раньше недород был куда сильнее, и, при разумной политике по заготовке хлеба, среднего урожая с избытком хватало для того, чтобы избежать голода. Нет, речь шла именно об искусственно задуманной акции окончательного подавления, удушения областей юга России!..

Систему «черных досок» (названных так по советской традиции — в отличие от «красных досок» почета) ввел член ЦК ВКП(б), секретарь Северо–Кавказского крайкома ВКП(б) Б.П. Шеболдаев. На «доску позора» заносились станицы, по мнению партии, не справившиеся с планом хлебосдачи.

3 ноября 1932 г. было издано постановление, обязывавшее единоличные хозяйства под страхом немедленной ответственности по статье 61 УК (смертная казнь) работать со своим инвентарем и лошадьми на уборке колхозных полей. «В случае «саботажа», — разъясняла краевая партийная газета «Молот», — скот и перевозочные средства у них отбираются колхозами, а они привлекаются к ответственности в судебном и административном порядке».

Принудительные меры встречали пассивное сопротивление — людей вынуждали укрывать зерно для пропитания в т.н. «черных ямах». Местный актив кивал на «вредителей» (хотя совсем недавно юг России накрыли три волны раскулачивания и выселений). 4 ноября вышло новое постановление. По Северо–Кавказскому краю самыми «отстающими» признаны районы Кубани: «Кубань организовала саботаж кулацкими контрреволюционными силами не только хлебозаготовок, но и сева».

Крайком партии совместно с представителями ЦК (комиссия во главе с Л.М. Кагановичем — А.И. Микоян, М.Ф. Шкирятов, Г.Г. Ягода и другие) постановил: «За полный срыв планов по севу и хлебозаготовкам занести на черную доску станицы Новорождественскую, Медведовскую и Темиргеевскую. Немедленно прекратить в них подвоз товаров, прекратить всякую торговлю, прекратить все ассигнования и взыскать досрочно все долги. Кроме того, предупредить жителей станиц, что они будут в случае продолжения «саботажа» — выселены из пределов края и на их место будут присланы жители других краев».

На совещании партактива края комиссия ЦК потребовала любой ценой завершить хлебозаготовки к декабрю. По всему краю начались повальные обыски для «отобрания запасов хлеба у населения». Были созданы комсоды — комитеты содействия из активистов. «Молот» сообщал: «Ежедневно активы коммунистов открывают во дворах спрятанный хлеб. Хлеб прячут в ямы, в стены, в печи, в гробы на кладбищах, в… самовары». Газета требовала: «Эх, тряхнуть бы станицу… целые кварталы, целые улицы… тряхнуть бы так, чтобы не приходили по ночам бежавшие из ссылки враги!..».

Окруженные войсками и активистами, станицы и хутора превращались в резервации с единственным выходом на кладбище, в ямы скотомогильников, глиняные карьеры. Вспоминает И. Д. Варивода, в то время секретарь комсомольской организации станицы Новодеревянковской: «Созвали комсомольцев и пошли искать по дворам хлеб. А какой саботаж? План хлебозаготовок был выполнен, все сдали! За день нашли в скирде один мешок пшеницы. Нашли! Вот это и было надо. С этого и началось. Станица была объявлена вне закона, сельсовет распущен, всем руководил комендант. Окружили кавалерией — ни зайти, ни выйти, а в самой станице на углах пехотинцы: кто выходил после 9 часов вечера — тех стреляли без разговору. Закрыли все магазины, из них все вывезли, до последнего гвоздя. Для политотдела был особый магазин, там они получали сахар, вино, крупы, колбасу. Три раза на день их кормили в столовой с белым хлебом. А таких, как я, активистов, тоже три раза на день кормили, хлеб давали, 500 г. — не белый, а пополам с макухой… А люди приходили к столовой, тут же падали, умирали…».

В.Ф. Задорожный из Незамаевской рассказал: «В конце 32–го года в станицу вошло латышское военное подразделение и отряды местных активистов. Станицу оцепили, никого не впускали и не выпускали. Особенно старались местные комсоды, среди которых выделялся Степан Бутник — он, обходя подворья, забирал не только съестное, но и имущество. У Задорожных ему приглянулась усадьба со всем хозяйством — он выгнал хозяев и поселился там! О свирепости комсодовцев рассказала и Т.И. Клименко. Под благовидным предлогом они сначала сами советовали укрывать зерно, затем, выследив, заявляли и указывали, где что припрятано. Прямо на подводах они развязывали узлы с барахлом и делили награбленное между собой…

У кого сохранились коровы, всех заставляли вывозить покойников в 12 траншей, что вырыли на окраине станицы. В ямы сбрасывали и еще живых, поэтому там слышался постоянный стон, а наполненные ямы как бы пошевеливались от потуг пробующих выбраться. Были и случаи людоедства! По словам Таисии Ивановны, у ее напарницы по бригаде Василисы Бирюк девчата Мирошни–ка поймали младшего братишку, убили и в горшках засолили мелкими кусочками. Станичники старались не выпускать детвору за ограды дворов. Убийц–людоедов называли «резунами».

Сотни семей были отправлены в Сибирь и на Урал. Станица буквально опустела! Из 16 тысяч прежнего населения осталось около трех с половиной тысяч. И сейчас в Незамаевской живет всего 3266 человек…».

Георгий Кокунько,
rys–arhipelag.ucoz.ru