Как коммунисты уничтожали казаков. Окончание

14.11.2011 19:08:34

Окончание. Начало здесь и здесь

В.Ф. Задорожный, станица Незамаевская: «Сотни семей были отправлены в Сибирь и на Урал. Станица буквально опустела! Из 16 тысяч прежнего населения осталось около трех с половиной тысяч. И сейчас в Незамаевской живет всего 3266 человек…».

И снова вспоминает И. Варивода, в то время секретарь комсомольской организации станицы Новодеревянковской: «Голые, как попало набросанные на гарбы — кто висел через драбины головой, у кого руки висели до земли, кто одну или обе ноги задрал вверх — окоченелые, «враги народа» совершали последний путь… Бросали всех в братскую могилу, от младенцев до бородачей. Бросали и живых еще, но таких, что уже все равно дойдут, умрут… Ночью Зайцев, комендант, вызывал к себе председателей колхозов… Я — под окно, подслушиваю… Вызовет председателей колхозов и спрашивает:

— У тебя сегодня сколько сдохло? — 70 человек. — Мало! А у тебя? — 50 человек. — Мало!!..».

Писатель В. Левченко привел фрагменты переписки кубанцев с родственниками в эмиграции. Пишет в Югославию мать казака: «…На самый Новый год пришли к нам активы и взяли последние три пуда кукурузы. А потом позвали меня в квартал и говорят: «Не хватает 4 килограмма, пополни сейчас же!». И я отдала им последнюю фасоль. Но этим не закончилось. Они наложили на меня еще 20 рублей штрафу и суют мне облигации, которых я уже имею и так на 80 рублей. На мое заявление, что мне не на что их взять, мне грубо ответили: «Не разговаривай, бабка! Ты должна все платить, так как у тебя сын за границей». Так что, милый сынок, придется умереть голодной смертью, так как уже много таких случаев. Харчи наши последние — одна кислая капуста, да и той уже нет. А о хлебе уже давно забыли, его едят только те, кто близок Советской власти, а нас каждого дня идут и грабят. В станице у нас нет мужчин, как старых, так и молодых — часть отправлена на север, часть побили, а часть бежала кто куда…».

Приписка от дочери: «Дорогой папа! Я хожу в школу–семилетку, в пятый класс. Была бы уже в шестом, но меня оставили за то, что я не хожу в школу по праздникам. Но я за этим не беспокоюсь, так как школы хорошего ничего не дают, только агитация и богохульство. Всем ученикам выдали ботинки, а мне ничего не дали и говорят: «Ты не достойна советского дара, у тебя отец за границей». Но я тебя по–прежнему люблю и целую крепко. Твоя дочь Маша».

В статье «Сталинский голодомор» К.М. Александров упомянул о похожих событиях на Дону: «В Вешенском районе уполномоченные крайкома и райкома партии Г.Ф. Овчинников, В.И. Шарапов, Белов, А.А. Плоткин и другие, добиваясь хлебосдачи, практиковали средневековые пытки. Колхозникам ломали пальцы карандашами, окунали в прорубь с петлей на шее, держали с годовалыми детьми на 20–градусном морозе, обливали одежду керосином, затем поджигали и тут же тушили, сажали на раскаленную плиту, заставляли бегать по снегу голыми, в огромных количествах принуждали пить воду, в которую предварительно добавляли сало, пшеницу и керосин…».

По свидетельству Шолохова, пытавшегося апеллировать к Сталину, Вешенский район, при собранном урожае в 593 тонны, сдал в 1932 г. около 570 тонн зерна!

Детей ждала участь родителей. Вспоминает П.П. Литовка, живший в хуторе Албаши (ст. Новодеревянковская): «Весной 1933 года одни подростки–дети в поле трудились от зари до зари под неусыпным глазом бригадира… От голода и непосильного труда мы падали на пахотные глыбы и умирали на работе, возле дома, все меньше оставалось нас. У многих и родных уже нет в живых…». В некоторых станицах — например, Ольгинской — ГПУ арестовывало детей наравне со взрослыми.

А в то самое время, когда Кубань буквально вымирала, когда, как писал советский историк Н.Я. Эйдельман, «по всей Кубани опухших от голода людей сгоняли в многотысячные эшелоны для отправки в северные лагеря, во многих пунктах той же Кубани на государственных элеваторах в буквальном смысле слова гнили сотни тысяч пудов хлеба…».

В декабре журнал «Молот» писал: «Мы очищаем Кубань от остатков кулачества, саботажников и тунеядцев… Остатки гибнущего класса озверело сопротивляются. Нам на Северном Кавказе приходится считаться с тем фактом, что недостаточна классовая бдительность, что предательство и измена в части сельских коммунистов позволили остаткам казачества, контрреволюционной атаманщине и белогвардейщине нанести заметный удар по организации труда, по производительности в колхозах. Мы ведем на Кубани борьбу, очищая ее от паразитов, нанося сокрушительные удары «партийным и беспартийным».

По мнению «Комсомольской правды», многие первичные колхозные организации, а нередко и районные, превратились на Кубани в «полностью кулацкие», секретари райкомов и председатели райисполкомов стали «саботажниками и перерожденцами». Их арестовывали и расстреливали; по краю было исключено из партии 26 000 человек — 45 % коммунистов.

Еще письмо — брата брату: «Смертность такая в каждом городе, что хоронят не только без гробов (досок нет), а просто вырыта огромная яма, куда свозят опухших от голодной смерти и зарывают… в станицах трупы лежат в хатах, пока смердящий воздух не привлечет, наконец, чьего–либо внимания. Хлеба нет; в тех станицах, в которых есть рыба, люди сушат рыбные кости, мелют их, потом соединяют с водой, делают лепешки, и это заменяет как бы хлеб. Ни кошек, ни собак давно нет — все это съедено. Стали пропадать дети, их заманивают под тем или иным предлогом; их режут, делают из них холодные котлеты и продают, а топленый жир с них голодные покупают. Открыли несколько таких организаций. В колодце нашли кости с человеческими пальцами. В бывших склепах найдено засоленное человеческое мясо. На окраине нашли более 200 человеческих голов с золотыми зубами, где снимали с них коронки для торгсина. В школе детям объявили, чтобы сами не ходили, а в сопровождении родителей. Исчезают взрослые, более или менее полные люди…

В колхозах никто не хочет работать, все разбегаются, вот второй уже год поля остались неубранными, масса мышей и крыс, появилась чума в Ставропольской губернии. У нас тиф сыпной, живем без всяких лекарств…».

В своих, уже упоминавшихся воспоминаниях адвокат Н. Палибин, которому в те годы пришлось довольно часто ездить и ходить от станицы к станице, отмечал, что случаи людоедства и трупоедства (эти термины обозначали разные явления — «трупоеды» поедали трупы скончавшихся людей) были распространены повсеместно и очень широко. Даже взрослым мужчинам было опасно ходить в одиночку. Вот только один из случаев 1933 г., из его адвокатской практики: «Во время изъятия хлеба у крестьян два активиста забрали в семье середняка все зерно. В результате отец семейства умер. Оставшиеся в живых жена и дочь умершего срезали с покойника мясо, посолили его в бочонке и питались этим. Затем все же умерла от голода и мать. Тогда двенадцатилетняя девочка срезала матери мясо…». И сами активисты, обрекшие семью на полное одичание и гибель, вскоре погибли от голода.

Другой судебный случай — мучимая голодом мать зарезала свою восьмилетнюю дочь, разделала ее и стала жарить. Адвокат описывает «положительно вымершие станицы», в которых практически не осталось жителей — «совершенно вымершую и опустевшую» Прочноокопскую, вымершие на 75 % и больше Гиагинскую, Старо– и Нижне–Стеблиевскую, Дондуковскую, Константиновскую, Чамлыкскую (это только те станицы, где он был сам): «Целые кварталы вымерли, хаты были развалены, улицы заросли кустами акации и бурьяном. На базаре лежали умирающие и мертвые. Люди ползли и кое–как плелись на кладбище, чтобы умереть там под крестами. По вечерам все боялись выходить из хат, так как можно было стать жертвой охотников за человеческим мясом…».

Вот отрывки из сводки ОГПУ о голоде в районах Северо–Кавказского края от 7 марта 1933 г.: «Ейский район. Станица Должанская… На допросе Герасименко заявила, что на протяжении месяца она питалась различными отбросами, не имея даже овощей, и что употребление в пищу человеческого трупа было вызвано голодом… Станица Ново–Щербиновская… В 3–й бригаде жена осужденного Сергиенко таскает с кладбища трупы детей и употребляет в пищу…

Кущевский район… Рева Надежда вырезала у трупа сына Михаила мясо с бедер обеих ног. На вопрос, зачем это сделала, ответила: «Это не ваше дело, я резала мясо со своего ребенка…».

Пытавшихся вырваться с охваченных голодом областей водворяли обратно. 22 января 1933 года Сталин и Молотов предписали ОГПУ Украины и Северного Кавказа не допускать выезда крестьян — после того, как «будут отобраны контрреволюционные элементы, выдворять остальных на места их жительства». На начало марта было возвращено 219 460 человек. Отмечались случаи немедленной расправы с людьми на местах, у железнодорожных станций…

С ноября 1932 по январь 1933 гг. Северо–Кавказский крайком ВКП(б) занес на «черные доски» 15 станиц — 2 донские (Мешковская, Боковская) и 13 кубанских: Новорождественская, Темиргоевская, Медведсвская, Полтавская, Незамаевская, Уманская, Ладожская, Урупская, Стародеревянковская и Новодеревянковская, Старокорсунская, Старощербиновская и Платнировская.

По краю только за 2,5 месяца с ноября 1932 г. было брошено в тюрьмы 100 000 человек, выселено на Урал, в Сибирь и Северный край 38 404 семьи. Из станиц Полтавской, Медведовской и Урупской выселены все жители — 45.639 чел. Уманская, Урупская и Полтавская были переименованы — в Ленинградскую, Советскую и Красноармейскую (в октябре 1994 г. глава администрации края Е. Харитонов возвратил Полтавской ее имя). На место выселяемых, убитых и умерших от голода селили порой тех самых, кто их уничтожал. Так, Полтавская–Красноармейская заселена семьями красноармейцев, Новорождественская — сотрудников НКВД.

Согласно справке ОГПУ от 23 февраля 1933 г., самый сильный голод охватил 21 из 34 кубанских, 14 из 23 донских и 12 из 18 ставропольских районов (47 из 75 зерновых). Особо неблагополучны 11 кубанских районов (Армавирский, Ейский, Каневский, Краснодарский, Курганенский, Кореновский, Ново–Александровский, Ново–Покровский, Павловский, Старо–Минский, Тимашевский), Шовгеновский р–н Адыгейской АО и Курсавский Ставрополья.

Даже к сегодняшнему дню население репрессированных станиц не может восстановить хотя бы до половины своего прежнего уровня…

Всего, по подсчетам российских и зарубежных ученых, от голодомора 1932–33 гг. погибло не менее 7 млн. человек (некоторые считают, что число погибших было гораздо больше — более 10 млн.). Только за один 1933 г. численность населения страны, согласно официальным данным, сократилась на 6 115 000 человек, причем самые большие потери пришлись на Кубань и Украину.

Власти пытались уничтожить и память о них. Места братских захоронений не обозначались, книги записей рождений и смертей уничтожались, а пытавшихся вести учет жертв расстреливали как врагов народа.

Карательные акции затронули не только станицы, занесенные на «черные доски». Одна только экспедиция особого назначения (латыши, мадьяры и китайцы — кавалеры ордена Красного Знамени) в Тихорецкой за три дня расстреляла около 600 пожилых казаков. «Интернационалисты» выводили из тюрьмы, раздев догола, по 200 человек, и расстреливали из пулеметов…

Приехавший с Кубани словенец, доктор Р. Трушнович рассказывал в Югославии про коллективизацию и голодомор: «…Зажиточных казаков… отправляли в Архангельскую губернию. Из первого транспорта никто живым не остался, все были перебиты холодным оружием. Для проведения коллективизации было прислано 25 000 рабочих от станков (двадцатипятитысячники)… Объявлено: «Всю тягловую силу, орудия производства и землю сдать в стансоветы. Все необходимое для жизни будете получать пайками»… Отобранный инвентарь пропадал без надзора; лошади под присмотром назначенных конюхов (не хозяев) падали…

На место сосланных присылали красных партизан из Ставропольской губернии и центральной России. Жизнь окончательно ухудшилась; паек начали выдавать не подушно, а на рабочего, в результате даже дети принуждены были работать. Но голод все увеличивался. Умирали сотнями. Даже красные партизаны в течение месяца питались только сусликами… Большевики ни перед чем не останавливаются, вздумалось разводить хлопок — выкорчевали возле станицы Стеблиевской виноградники и, несмотря на предостережения казаков, все–таки посеяли хлопок, а потом косили, как траву… Казаков на Кубани осталось мало… Они одеты хуже всех, отчасти желая замаскировать себя и больше походить на пролетариев…».

Мой дальний родственник, тогда учащийся ФЗУ, И.М. Кокунько, писал: «Ранней весной 1934 года учащихся СРЗУ отправили в станицу Полтавскую, откуда были высланы все жители, на обработку заброшенных полей, а также в станицы Славенскую и Джерилиевскую. По дороге, в Краснодаре, мы увидели страшное: люди со вздутыми животами падали прямо на улицах, их мгновенно раздевали, а тела грузили на подводы и увозили к железнодорожному полотну, укладывали на платформы. После мы узнали — трупы сбрасывали с моста в Кубань. Хоронить сил не было. По реке тогда плыли и плыли трупы…».

Удивительно ли, что именно из офицеров РККА, служивших в 1929–34 гг. на Дону и Кубани и ставших свидетелями массового террора, многие позже как раз и вступили в казачьи формирования Вермахта и части РОА (назовем хотя бы будущего генерала и командира 5–го Донского полка И.Н. Кононова)?.. Удивительно ли, что чудом выжившие казаки при первом удобном случае поворачивали оружие против палачей своего народа, желая отомстить им?..

При вступлении немцев в Краснодар ими были обнаружены специальные комнаты и приспособления, при помощи которых казни были поставлены большевиками буквально «на поток» (здания не успели взорвать — помешал инженер станции, убитый за это чекистами). Затем эти комнаты были открыты для публичного осмотра.

Вот описание из книги Н. Палибина: после объявления осужденному приговора «ему указывали на небольшой коридорчик, через который была видна светлая комната с окнами без решеток. Там стоял стол с письменными принадлежностями. Чекист разъяснял осужденному, что тот может пройти к столу и написать письмо, или просто посидеть и подумать наедине… Человек вступал в коридор, пол под ним проваливался, и он падал в бездну, на дне которой была мясорубка. Она дробила, ломала и резала его на куски, и вода выносила остатки в Кубань…».

Так удивительно ли, что один из выросших мальчиков, семья которого была полностью уничтожена красными палачами, в начале войны с Германией откровенно сказал Палибину: «Ну, теперь я смогу рассчитаться! Я никогда не забывал и не забуду крови, которая капала на пол в суде…».

Не миновали казаков и волны арестов 1936–38 гг. (те, что накрыли многих большевиков, в том числе и изобретателей «черных досок»).

В итоге к концу 1930–х гг. было физически истреблено около 70% казаков. А сколько рассеяно по СССР и за рубежом, лишено памяти, родственных связей?..

Выжил — кто выжил. Кто сумел приспособиться к людоедской власти. Тяжело вспоминать страшные годы. Больно. В 1920–30–х гг. за хранение дедовской черкески, кинжала, старых фотографий можно было запросто лишиться жизни. Потому мало что сохранилось по станицам. Старики завещали хоронить себя со снимками близких на груди. А выжившие молчали долгие годы.

Чудом, едва не в последний миг оказалась пробужденной народная память. Но нужна ли она новым поколениям? Молодые с трудом верят во все это. Потому что… такого не может быть!
Такое — просто не укладывается в голове.
Но — это было.
Могут ли быть прощены убийцы, порой живущие еще в спокойствии и достатке?

И не они ли сегодня, не желая ни в чем каяться, из чужих куреней призывают нас все «забыть» и стать на колени перед Сталиным?

Георгий КОКУНЬКО.
rys— arhipelag.ucoz.ru