Исповедь палача. Как от рук польского подполья гибли украинцы и поляки

27.05.2011 06:27:01

«Что за прелестная девушка! Эти длинные волосы и эти большие голубые глаза… В последний момент чувствую определенного рода сожаление. Снижаю прицел и одновременно нажимаю на крючок. Чтобы не в голову — думаю — как она будет выглядеть в гробу?».

«Историческая Правда» публиковала рецензию из газеты «Ґазета Виборча» (в русском переводе — на сайте UАргумент) на скандальную книгу «Экзекутор» («Палач») — мемуары боевика диверсионного подразделения польского националистического подполья. ЖЖ–юзер Joanerges перевел несколько отрывков из самой книги.

В польском издательстве «Ośrodеk KARTA» прошлым летом вышла книга воспоминаний Стефана Дембски (Stefan Dąmbski) под названием «Палач» (Egzekutor). Автор вырос в крестьянской семье, окончил школу во Львове, а в 1942 году 17–летним юношей попал в спецподразделение польской Армии Крайовой, задачей которого были казни гитлеровцев и коллаборационистов.

После освобождения Польши подразделение казнило представителей новой, коммунистической, власти, а также этнических украинцев.

Повесть уже вызвала относительное возмущение в польском обществе и СМИ, ведь в ней речь идет о темной стороне деятельности польского подполья. О том, на что наложено негласное табу — о жестокости и безжалостности бойцов Армии Крайовой. В современной Польше по этим вопросам действует негласный закон омерты (итал. omertà — взаимное укрывательство, круговая порука).

Польские историки отмечают уникальность этого издания — это, по сути, первые воспоминания участника карательного подразделения подполья в Европе времен Второй мировой. До сих пор был только голландский документальный фильм о судьбе участника подпольного трибунала, но впервые рассказывается о том, кто непосредственно нажимал на крючок.

В социалистической Польше такие воспоминания не могли появиться, поскольку в них описаны пытки милиционеров. Но они не могли быть изданы и никаким эмигрантским сообществом, поскольку это могло бросить тень на АК…

Автор признает, что выбрал себе роль палача во время войны: «Не отрицаю, что мне и таким, как я, жизнь диверсанта было очень на руку … Я не должен был ходить в школу, которую в молодости не любил, не должен работать физически, не имел никаких родственных обязательств, не должен переживать о том, что завтра поставлю на плиту, не выносил монотонного жизни, а многообразие эмоций различного рода имел в подразделе вволю».

Дембски резюмирует свою историю: «Осуществились мои мечты: я стал человеком без сомнений в собственной правоте … Был хуже подлейшего зверя, был на самом дне человеческого болота, но я был типичным воином АК. Был героем, на груди которого после войны висел Крест Борцов …» [Крест Борцов — вторая (на то время) по значимости военная польская награда, предоставляемая за «поступки мужества и отваги, сделанные во время боя»].

Дембски написал не о том, каким бесстрашным, белым и пушистым борцом за Отчизну он был, а о том, как понемногу начал получать удовольствие от самого процесса убийства, казни.

О том, как все чаще гибнут и простые поляки — случайные люди: девушка, которая видела казнь коллаборациониста, дети на линии огня…

Собственно, воспоминания оборваны на полуслове — автор застрелился 13 января 1993 в американском Майами. Вашему вниманию предлагается мой перевод отрывков из книги, доступных в интернете.

Автор, Стефан Дембски, детское фото

НАЧАЛО

[…] В АК меня привлек мой хороший довоенный знакомый (Станислав Дворец), старше меня, который имел в подполье звание подпоручика. Принадлежал не к «Четырнадцатке» [спецподразделение из львовских поляков, созданное в 1943 г., специализировалось на казнях украинцев], которая в мой жешувский регион пришла значительно позже, а к второму отделу «Юзефа». «Стах» был моим непосредственным руководителем и «контактом». Он принял у меня присягу в малой крестьянской избе, при зажженной на Библии свече.

Только через две недели после присяги я впервые встретился с нашими ребятами из подполья. Я был скорее удивлен. Они не носили оружия. Не проходили никакого обучения. Их задачей была только доставка сообщений. С того начал и я.

Вступив в АК, я надеялся на больше акций и эмоций, мечтал о славе. А здесь в течение первых трех недель ничего не происходит. Каждые два дня отправлялся с сообщениями, которые брал из–под одного камня для того, чтобы отнести и положить под камень, находившийся на 15 километров дальше […]

Я жил тогда в селе с братом и тетей, начал мечтать о том, чтобы уйти из дома и перейти в диверсионное подразделение. Знал, что меня ждут тяжелые условия в лесу, но чувствовал также, что там будет разнообразная жизнь, полная крепких впечатлений, которых всегда искал.

Принять решение было легко, но попасть в спецподразделение — другое дело. О «Юзефе» уже слышал, но доступа к нему не имел никакого, а также не знал, где его искать. Мне пригодился чистый случай.

Имел приятеля Юрка. Парень к танцам и к молитве. Интересно, что хотя сам к АК не принадлежал, но всегда аковцев себе за друзей выбирал. И тут вдруг бомба взорвалась! Однажды после полудня приходит ко мне «Стах» и говорит, чтобы я учитывал то, что говорю Юре, поскольку оказалось, что он еженедельно регулярно общается с гестапо.

Просил меня, чтобы я временно виделся с Юрой, как и раньше, до прибытия ребят из диверсионного подразделения, которые проведут ликвидацию.

Увидел в этом свой большой шанс. Сказал «Стаху», что имею скрытый у себя под кроватью польский карабин, и попросил, чтобы позволил мне покончить с Юрой. Сказал, что предложу ему охота на серн, на которых действительно тайком охотился, и дело сделано.

Вначале «Стах» не хотел ничего о том слышать, говоря, что у меня нет опыта, что если Юра что–то почувствует, то может быть проблема, потому что этот парень «имеет четыре ноги». После часового спора согласился на все, хотя и с неохотой.

После ухода «Стаха» я тяжело вздохнул […] Мне как–то не пришло в голову, что через несколько часов придется застрелить человека, что должен лишить жизни не просто человека, а своего друга, с которым не одну бутылку самогона выпил. Считал это нормальным делом, делом, которое следует сделать, считал это выполнением обычного патриотического долга. То, что предложил свои услуги добровольно, не было важно.

На следующий после моего разговора со «Стахом» день пришел Юрек. Тетя пошла в костел. Мы были одни в доме. Юрко, веселый как всегда, рассказывал новости за последние два дня. Я вытащил из шкафа бутылку, разлил в стаканы и началась пьянка.

Когда уже были достаточно веселые, начал я деликатно признаваться, словно по–пьяному, как сильно люблю охоту, что имею даже скрытый в доме карабин и, если он желает, с радостью возьму его еще сегодня вечером на охоту […] Согласился сразу. Осмотрел с удивлением мой карабин, похвалил, что он в таком хорошем состоянии, будто только что из фабрики.

Выпили на дорогу, я спрятал карабин под полу и за неполные полчаса мы вышли на первую лесную поляну.

Шел первым, с готовым к выстрелу оружием. Вспомнил последние слова «Стаха»: «Не забудь произнести ему приговор, пусть знает, за что погибает!». Начал вспоминать слова того приговора: «Именем Правительства Польской Республики и именем Командования АК …». Фигня — подумал — вот именно сейчас ему тот приговор для счастья нужен!

Прошли вторую лесную поляну. Знал здесь каждый поворот, каждое дерево. Обернулся быстро. Юрек шел улыбающийся. С такого близкого расстояния можно было не прицеливаться. Выстрелил молниеносно. Юрек сделал еще один шаг вперед, улыбка погасла на устах и он без слова рухнул, как бревно, на землю. […]

Мы имели источники в гестапо и польской полиции. В большинстве случаев они нас предупреждали о предстоящих облавах и арестах. Эти люди были для нас на вес золота. Их не было много. […] Одним из таких драгоценных источников был никто иной, как комендант польской полиции в Тычине, мелком городке, расположенном в 8 километрах юго–восточнее Жешува.

Пех хотел, чтобы, когда я пойду с «Вилком» (Яном Гонсёрем) и «Маераником» на работу в Жешув, мы зашли на завтрак в один открытый там ресторан. Мы зашли, заказали хлеб с маслом и принялись живо есть, запивая кофе. А тут двери открываются и входят трое полицейских в синих мундирах польской полиции. Одним из них (о чем мы не знали), был сам комендант, который — увидев чужие лица — решил попросить у нас документы.

Видя, что один из полицейских положил руку на пистолет, мы все трое одновременно выхватили пистолеты из–за поясов. «Маераник» одним выстрелом положил коменданта, а я с «Вилком» падаем на пол и открываем огонь по двум другим. Все приключение длилась не дольше пяти секунд. Только через две недели после возвращения в отдел я узнал, что один из убитых полицейских работал на АК […]

Командир Управления диверсий (Kierownictwo dywersjami, сокращенно Кедив) Главного командования АК подполковник Ян Мазуркевич – «Радослав»
(стоит боком) во время Варшавского восстания.
В кресле сидит его жена капитан Анна Мазуркевич – «Ирма», комендант связистов штаба Кедива. Фото: Национальный цифровой архив Польши

РАБОТА

В 30 километрах южнее Жешува находилось малое село, которое называлось Гарта. Местное население состояло преимущественно из мелких землевладельцев, главной проблемой которых было прокормить семьи.

Политикой не занимались, еженедельно ходили в костел и ожидали лучшего завтра. В этом же селе родилась и выросла замечательная девушка, Ядзя Перожанска. Окончила 7–классную школу, поэтому на уровне села имела так называемое будущее перед собой.

Имела светлые волосы, голубые глаза и фигуру не с этой земли. После смерти отца, погибшего в результате несчастного случая на лесопилке, жила с матерью и младшей сестрой. Было понятно, что за приверженностью волшебной Ядзи соревновались ребята не только с Гарты, но и со всех окрестных сел.

Ядзя любила развлечения, поэтому ходила на все местные забавы, которые не все заканчивались благополучно. Не раз случалось, что кто–то из более слабых претендентов возвращался домой с разбитой головой, в которую попал более крепкий. Ядзя, однако, любила показных мужчин. Одним из них был Бронек Пенёвский. […]

Бронек любил петь и это Ядзе нравилось больше всего. Но окончательно потеряла от Бронека голову, когда на свадьбе у знакомых, окруженная, как всегда, роем поклонников, увидела, как Бронек, недовольный нехваткой места для себя у любимой, поднялся с кресла и, став перед оркестром, сказал крепким, чистым голосом: «Отойдите деды, отойдите фраера, потому что изгоню всех к ясной холере! Как вы танцевали, то я вам не мешал, а теперь буду вами окна выбивать».

Закончив, подошел торжественно в угол дома, из которого извлек хорошо спрятанную оглоблю, обитую железом. Все поняли, что это конец забавы и следующие танцы состоятся только на поправинах (обед для близких родственников следующий день после свадьбы – Joanerges). В течение минуты в доме стало пусто, потому что те, кто не вышел через дверь, сбежал через окна.

Начался большой роман между Бронеком и очаровательной Ядзею. […] Бронек считал, однако, что не только любовью живет человек. […] Что супружество можно перенести на потом, а Отчизна требует его сейчас, потому что войну отложить нельзя.

Не помогли Ядзи просьбы, слезы и соблазняющие улыбки. […] Бронек принял решение. Любил свою девушку и рассказал ей все. Сказал, что идет в диверсионное подразделение воевать за Отечество.

Бронек Пенёвский попал в наш отдел осенью 1943 года. Полюбил его за искренность, открытость, учил его в свободное время многим партизанским хитростям. […] О Ядзе он рассказал мне все. Я отдавал дань его любви.

Между тем после ухода Бронека Ядзю охватило отчаяние. Не видела цели в жизни. […] Начала искать мщения жениху. […] Пошла в местное гестапо и все рассказала. Что Бронек ушел в партизаны, что имеет оружие …

Гестапо сразу выслало карательную экспедицию, которая ликвидировала всю семью Бронека. Расстреляли его мать, отца, двух братьев и сестру, даже дядьку, приехавшего в гости и ночевавшего у родителей Бронека.

Через две недели после трагедии судьба Ядзи была решена. Выхожу из квартиры перед восходом солнца, с автоматом под плащом. Захожу по пути до «Маераника». Идем в Гарту. Целый день в дороге, на месте — около шести вечера. Сейчас помню, как по дороге думал о Бронеке. Парень даже не знал, что это я пошел на эту работу.

На месте находим парня из местного подполья. Уже темно. Приводит нас под дом Ядзи и уходит. Мы под окнами. Видим три силуэта… Она дома — думаю. Стучим и, не дожидаясь ответа, входим внутрь. Ядзю узнаю сразу. Столько слышал о ней от Бронека. Что за прелестная девушка! Эти длинные волосы и эти большие голубые глаза… Увидела нас и сделалась белая, как бумага.

— Ядзя Перожанска? — Спрашиваю, глядя ей прямо в глаза.

— Да, это я. […]

Слышу, как дрожит ее голос; пробует владеть собой до конца. Ее младшая сестра стоит, как окаменевшая, мать падает в обморок на пол. Читаю приговор.

— Вы осуждены на смерть за измену Польского государства, приговор будет выполнено немедленно. Даю вам десять минут на молитву и прощание с родней.

Большие, как горох, слезы появились на глазах Ядзи. Сестра со спазматическим плачем виснет у него на шее, они поднимают мать с пола и кладут на кровать. Вижу, как Ядзя делает знак креста на груди, и слышу, как шепчет молитву. Так проходит несколько минут.

Беру Ядзю за руку и веду ее к двери, прохожу «Маераника», который стоит в дверях, как окаменелый. Вижу, что у него слезы на глазах. Еще несколько шагов и овин. Ставлю под овин полубессознательную от страха Ядзю, лицом к себе, делаю один шаг назад и поднимаю автомат. Целюсь в голову.

Ночь лунная, вижу это волшебное тело перед собой и в последний момент чувствую определенного рода сожаление. Снижаю прицел и одновременно нажимаю на крючок. Чтобы не в голову — думаю — как она будет выглядеть в гробу. Вторая серия … и конец всему! Ядзя Перожанска перестала существовать … И почему? Это был вопрос, который терзал меня потом неделями.

Автор (судя по униформе — в сторожевых сотнях американской армии в западной оккупационной зоне Германии – Joanerges).

УКРАИНЦЫ

[…] Моему коллеге из «Четырнадцатки» «Твардому» (Вильгельму Цвекови), который с братом жил на Пасеках во Львове, украинцы убили всю семью: отца, мать и братьев–сестер.

Хоть он и брат спаслись, но оба никогда не могли забыть эту трагедию и, наконец, брат «Твардого» застрелился на танцах, на глазах у своей девушки и нескольких коллег. Сам «Твардый» тоже имел склонность к самоубийству, поэтому на пьянке нужно было за ним следить, чтобы не выстрелил себе в лоб.

Именно этот «Твардый» (второй псевдоним его — «Вилусько») после […] моего прибытия в Ласкувки был назначен самим «Драже», вместе со мной, «Словеком» и «Луисом», в специальный карательный отдел, созданный для ликвидации украинцев. Это была наша регулярная ежедневная работа. На большую работу приобщались еще «Шофер» и «Мушка».

Наши операции были по своему типу близки к украинским, с той лишь разницей, что мы выбирали села, где преобладало польское население, потому что благодаря этому нам было легче прикончить украинцев.

Не было в этих акциях никакой жалости, никаких извинений. Не мог я жаловаться и на своих товарищей по оружию. Только «Твардый», который имел личные претензии к украинцам, превосходил сам себя.

Когда мы входили в украинский дом, наш «Вилусько» становился буквально безумным. Фигурой, как хорошо развитая горилла, когда только видел украинцев, глаза выходили ему из орбит, из открытых губ начинала капать слюна и он производил впечатление бешеного.

Я с «Луисом» преимущественно ставали под двери и окна, а полубессознательный «Твардый», старый ножевик из львовских Пасек, бросался на окаменевших украинцев и резал их на куски. С неслыханной ловкостью вспарывал им животы или разрезал глотки, даже кровь брызгала на стены. Невероятно сильный, часто вместо ножа использовал обычную лавку, которой раскалывал черепа, как маковые головки.

Однажды собрали три украинские семьи в одном доме и «Твардый» решил прикончить их «весело». Надел найденную на полке шляпу, взял со стола скрипку, начал играть на ней. Разделил украинцев на четыре группы и при звуках музыки приказал им петь «Тут взгорье, там долина, в дупе будет Украина …». И под угрозой моего пистолета бедолаги пели, аж стекла в окнах дрожали.

Это была их последняя песня. После окончания концерта «Твардый» так живо принялся за работу, что мы с «Луисом» удрали в сени, чтобы и нас порой ошибочно не зарезал. […]

В ликвидации украинцев нам помогала также местная гражданская милиция [органы внутренних дел социалистической Польши — Joanerges]. Мы имели одно «свое» подразделение, расположенное в районе Дынова, около Сяна, которое помогало нам тем, что после ареста украинцев, подозревавшихся в поджоге польских сел, они просто отдавали их нам для расстрела.

Вместо отвозить их в главную комендатуру или в суды, давали нам знать через связного, что такой и такой украинец ждет нас в участке и может быть забран. Такая работа была только для меня и «Твардого».

Шли туда в основном вечером и затем — к реке. Здесь ставили человека на возвышение и для верности дырявили ее пулями из автоматов, так что уже мертвое тело падало в воду. […] Эти тела всплывали на поверхность только через неделю. Плыли по течению, раздутые, как беременные, синие, полные дыр. […]

В диверсионном подразделении делались временами вещи, которые даже мне самому не нравились. Не раз во время войны нужно было за какую–нибудь измену к стенке ставить женщину и исполнять приговор.

Сам участвовал в таких ликвидациях и считал тогда это делом нормальным. Но «Твардый», который любил пытать украинев, не делал для женщин никаких поблажек.

Однажды, идя через село с «Твардым» и «Луисом», вошли в дом, где жили три девушки. Во время разговора выяснилось, что одна из них — украинка. Поскольку она была молодая и очень красивая, «Твардый» решил, что лучшей карой за ее украинское происхождение будет, если мы все трое изнасилуем ее.

Я был этой идеей неприятно удивлен, но сделал каменное лицо, ибо нет ничего хуже для 19–летнего парня, чем признаться в слабости. Никто не протестовал. Девушку отвели в отдельную комнату.

Войдя после «Твардого» и «Луиса» в спальню, застал бедную девушку истерически вздрагивавшей. Я чувствовал себя по–дурацки, начал ее жалеть и не знал, что делать. Наконец, сел на край кровати и начал деликатно гладить ее по длинным, черным, как бархат, волосам. Начал ее просить, чтобы перестала плакать, и даже пробовал ее уговорить, что может еще все хорошо закончится, хотя в глубине души, зная уже хорошо «Твардого», знал, каким тот конец будет. Однако мне стало очень нехорошо.

Девушка была красивая да еще так молода, что в жизни, наверное, никому вреда не сделала и имела такое же право на жизнь, как каждый из нас. Единственное, что имела несчастье родиться украинкой — и поэтому ее судьба была уже определена.

Я слишком был занят своей партизанской карьерой и своим «патриотизмом», чтобы тогда выйти и заявить «Твардому» прямо в глаза, что мы делаем большое свинство и ту девушку следует помиловать. Я имел то же воинское звание, что и «Твардый», поэтому ни о каких приказы речи быть не могло.

Вот только мой образ мышления был таким простым … Считал, что первая ступенька к героизму — это быть твердым, как «Твардый». Следуя этой философии, не думал в целом о спасении девушки.

Я ничего ей не сделал, это правда, но главным образом потому, что насилие не действовало на меня волнующе, а истерический плач девушки действовал на меня скорее депрессивно. Захлестнув себе волосы, «вытирая от пота» сухой лоб, вышел в комнату, где коллеги развлекались разговором с двумя польками.

Подтвердил, что отдаю девушку на усмотрение «Твардого», с легким, однако, намеком, чтобы ей подарить жизнь. «Твардый», хотя и посмотрел на меня как на сумасшедшего, неожиданно согласился на это легко, но отметил: «Ты, «Жбик «, всегда имеешь идиотские идеи».

Однако просто так это не закончилось, и хотя «Твардый» подарил ей жизнь, но вытащил ее голую на кухню и разогрев докрасна кочергу, прикладывал ее к телу девушки, пока не появлялись красные полосы. И в таком состоянии, полностью обнаженную, выбросил бедную девушку на улицу. Спасая жизнь, по колено в снегу, в трескучий мороз, она побежала к соседям.

После того случая с девушкой я убедился, что «Твардый» имел исключительно хороший «нюх» на украинцев. Ведь ту девушку распознал сразу, хотя жила с двумя польками. Убедил меня в этом его таланте еще один случай, два дня спустя.

Когда мы возвращались вечером на свою квартиру в Ласкувци, «Твардый» зацепил прохожего, который спокойно шел, и спросил его, не украинец ли он случайно.

Тот, хоть и имел немного странный акцент, с абсолютной уверенностью сказал: «Я, господа, греко–католик, я не украинец!».

«Твардый», однако, попросил меня, чтобы подержал его под дулом пистолета, сам снял ремень от брюк и начал безжалостно бить мужика по лицу. Сначала бедолага даже протестовал и кричал, что, мол, это за порядки, за что мы его бьем, если он не украинец, а только греко–католик. Но «Твардый» бил его каждый раз все сильнее.

Наконец боль, похоже, стала настолько сильной, что прохожий, подскакивая на одной ноге, как раненый заяц, согласился с нами во всем: «Да, я украинец, курвин сын я…». В этот момент допрос закончился, а приговор был исполнен «Твардым», который привычным движением перерезал обреченному горло. […]

Справа стоит «Твардый» (1944)

ЗАВЕРШЕНИЕ

[…] Когда стреляешь в человека, который говорит тем же языком, что и я, которого даже знаешь много лет, сложно это было как–то объяснить собственной совести. Во имя чего и что нас располагало к поступкам, которые в цивилизованном мире приравнивались к убийствам? Делалось ли это «во имя Отечества», или было это в рамках военных действий?

Наш долгом было слепое послушание, связанное с врожденным патриотизмом. Нашим долгом было показать миру, что поляк никогда не сдается и что за «вашу и нашу свободу» исчезнет с улыбкой на устах. А в реальности также часто, пока жил, убивал всех, которые не были на его стороне или тоже не соглашались с нашими идеями — а точнее с решениями нашего командования.

Понимаю, что, читая это, можно не доверять и обвинять меня в грубом преувеличении. Это понятно, если учесть, что ни один участник той партизанской борьбы ничего на эту тему не написал.

Никто сегодня не хочет брать ответственность за полное фиаско наших военных действий, современные «деятели» предпочитают фальсифицировать историю, чем проливать свет на действительные события и предостерегать будущее поколение от совершения подобных ошибок.

О Службе безопасности ОУН, которая тоже выполняла смертные приговоры, читайте здесь

Из каждой истории можно сделать выводы и чему–то научиться, если опираться только на правду. Для того в этой книге пишу только о боевых действиях, в которых принимал непосредственное участие. Не пишу о вещах, о которых мне рассказывали и каких свидетелем не был. Подаю здесь факты из жизни простого солдата Армии Крайовой.

Из каждой истории можно сделать выводы и чему–то научиться, если опираться только на правду. Для того в этой книге пишу только о боевых действиях, в которых принимал непосредственное участие. Не пишу о вещах, о которых мне рассказывали, и свидетелем которых не был. Подаю здесь факты из жизни простого солдата Армии Крайовой.

Спустя годы после окончания войны я пробовал анализировать самого себя и в конце–концов решил, что дошел до зверской стадии прежде всего через свое воспитание молодости — в атмосфере излишнего патриотизма.

Каждый из нас рождается как простой камень, который можно обтесать по собственным предпочтениям. Каждый из нас, невзирая на национальность, есть такой же, как и все другие. Когда ребенку втемяшивается из колыбели, насколько важно Отечество и что надо за него воевать с противником до смерти или победы, то ребенок, когда вырастет, будет воевать согласно приказу и стрелять в каждого, кто имеет другие взгляды или иную национальность.

Вспоминая сегодня те события, пытаюсь — подавая разные примеры — оправдать себя и таких, как я, когда речь идет об огромных обидах, которые мы тогда причинили роду людскому. Слишком поздно сейчас просить у кого–то прощения, этим людям жизнь не вернуть.

Пусть это будет еще одна предостережение для будущих поколений и разных политических организаторов. Пусть помнят, что каждая война — это трагедия, что в ней всегда погибают молодые люди, имея всю жизнь перед собой, и гибнут напрасно. […]

«Egzekutor», Stefan Dąmbski
Ośrodek Karta, Warszawa
С польского перевел: Joanerges (joanerges.livejournal.com)
На русский перевел Анатолий Бурый